Не упусти
Шрифт:
– Да, логика у тебя хорошая, но все устроено не так. Говорю тебе: ты себе навредишь, если попытаешься сделать что-нибудь еще.
– Я наврежу себе, если ничего не сделаю, – поправила она. А потом… появилась… вспышка света.
И вниз полетела еще одна купюра. И еще одна…
И еще…
Перед глазами Сороки было лишь оно: зеленая туча денег.
Она чувствовала свое торжество, силу, могущество и власть. А потом и вовсе перестала чувствовать.
И мир погрузился во тьму.
Восемь –
До сороки постепенно дошли две вещи: пение птицы издалека и головная боль, которая стучала в висках так, будто мозг стал слишком большим для черепа, который его окружал.
Она открыла глаза. Где бы она ни была, сейчас стоял день, и солнечный свет больше походил на нож, режущий глаза полосой раскаленного пламени. Она застонала и закрыла лицо рукой.
Она лежала на чем-то мягком. На траве в Близи? Что Сорока запомнила последним? Здешний читал ей какие-то нравоучения. Он говорил ей так не делать, но она все равно сделала по-своему, потому что это – ее мир, а какой смысл иметь собственный мир, если не можешь делать в нем то, что хочешь?
А дальше ничего. Маргарет ничего не помнила.
Она снова застонала и открыла глаза, прикрыв их ладонью.
Солнечный свет стал гораздо терпимее сквозь щелки между пальцами, но кожа от него все равно светилась красным, и было больно моргать. Не моргать тоже было больно. Было больно от всего.
Через пару секунд жалости к себе она убрала руку от глаз и попыталась привыкнуть к солнечному свету.
Сорока обнаружила, что находится у себя в спальне, хотя не могла сразу сказать, какая это спальня – в Близком или Далеком, потому что они были очень похожи.
Она снова застонала. Сорока ничего не могла с собой поделать. Казалось, что кто-то часто колотит ее по голове кувалдой. Она повернулась налево и увидела на тумбочке стакан воды, рядом с которым лежали две кирпично-красные таблетки ибупрофена. А рядом с ними, размером с божью коровку, лежал Здешний и смотрел на нее, словно показывая: «Я же говорил».
– Где я? – спросила Маргарет. Ее голос был не громче шепота. Она изо всех сил старалась не застонать еще раз, но проиграла эту битву.
– Разве ты не помнишь?
– Мы были в Близком…
– И ты упала. Потому что думала, что умнее меня. А это значит, что дела обстоят совсем наоборот.
– Мы до сих пор в Близком?
– Я затащил тебя обратно в дверь. Нехорошо было там оставаться в твоем нынешнем состоянии. Тебе надо отдохнуть. Набраться сил. Хотя ты бы не нуждалась ни в том, ни в другом, если бы просто послушалась меня с самого начала.
– Как долго я спала?
– Неприятно долго. Ты эффектно упала.
Воспоминания возвращались к Сороке странными вспышками. Что-то тащило ее по полю из ярко-зеленой травы. До этого она два-три раза приходила в себя, но почти сразу же
– Где мама? – спросила Сорока. – Уже суббота?
– Суббота давно прошла, привет, она уже в прошлом. Сегодня воскресенье, моя маленькая принцесса, которая никого не слушает.
– Воскресенье? Я проспала больше суток?
– К счастью, тебя наградили эгоистичной скотиной-матерью, иначе она бы потащила тебя обратно в больницу, из которой сама недавно выписалась. Так поступила бы любая здравомыслящая мать.
– Да что ты знаешь о матерях?
– Только то, что знаешь ты.
Сорока хотела ответить, но Энн-Мэри выбрала именно этот момент и быстро зашла в комнату.
– Сорока? Мне показалось, ты что-то сказала. Мой бедный ребенок. Тебе уже лучше?
Конечно, Маргарет радовалась, что ее не отвезли в больницу, но невольно почувствовала себя… уязвленной. Какая мать позволит ребенку спать целые выходные, не задумываясь о том, что с ним что-то не так?
Сорока изо всех сил старалась притвориться, что ничего не понимает:
– Мам? Что случилось? Я уснула?
– О, дорогая, это было ужасно. Ты лежала в постели в субботу утром, вот ужасном состоянии. Вся в холодном поту и почти не шевелилась, пока я пыталась тебя разбудить, но я, по крайней мере, знала, что с тобой все в порядке. Ты сказала, что у тебя раскалывается голова. Хуже твоей мигрени я еще не видела. Помнишь, какие были у меня? Они начались, когда я была примерно в твоем возрасте, но, слава богу, сейчас, кажется, перестали появляться. Я так радовалась, что ни у одной из вас их не было, думала, что хоть одно поколение этого избежало. Бедный мой ребенок.
Но Сороке и впрямь полегчало. По крайней мере, Энн-Мэри ее проверяла. И если Маргарет действительно сказала, что у нее раскалывается голова (она не помнила этого разговора, но голова раскалывалась даже сейчас), то Энн-Мэри считала происходящее просто сильной мигренью. Сорока помнила, что в детстве ее не пускали в комнату к родителям, потому что мама лежала с мигренью, прикрыв глаза мокрой тряпкой, чтобы закрыться от света и охладить вспотевшее лицо. В такие дни ей постоянно говорили вести себя аккуратнее, потому что Энн-Мэри нуждалась в полной тишине.
– Все равно очень болит, – сказала Сорока.
– Ты точно переучилась и переутомилась, – ответила мать. – Я всегда говорила, что эти школы требуют от детей слишком многого. Можешь забыть о ней завтра. А может, и во вторник. Тебе нужно отдохнуть, Сорока, хорошо?
– Мне надо сделать домашнюю работу…
– Забудь. Проживут и без нескольких домашних заданий. Ты отлично учишься, не надо ради этого подрывать здоровье.
И этого было достаточно, чтобы радостно выкинуть из головы Амелию Эрхарт и Джойс Кэрол Оутс. Она чуть вытянулась в постели и сказала: