Не спорьте со счастьем
Шрифт:
– Да я и не говорю… – будто даже растерялась Лара. – Записывай, веди…
– Я?! Я ж не мать!
– Ну и что?
– Нет, Лара! Ты ее поведешь к врачу! Со мной врач и не поговорит толком, сама ж понимаешь…
– Хорошо, Дин. А что, все так серьезно?
– Вот врач тебе и расскажет, серьезно или нет. Я сейчас схожу в поликлинику, возьму талончик и тебе позвоню, поняла?
– Поняла…
Вечером, сидя на кухне, они шепотом, склоняясь голова к голове, обсуждали Ларин с Машкой поход к врачу.
– Представляешь, он говорит, что родительский развод – это жуткий стресс для ребенка. Подумаешь,
– Да… Так оно и есть, наверное… – задумчиво покивала Диля.
– Ой, да прям!
Лара сердито встряхнула белокурыми волосами, поджала плотным бантиком пухлые губы.
Вскинув на Дилю ленивые голубые глаза Бритни Спирс, проговорила возмущенным шепотом:
– Покажи мне хоть одних молодых родителей, которые только тем и занимаются, что о внутрисемейной энергетике думают! Все ж поначалу на одних эмоциях живут, ругаются да мирятся. Какая там к черту энергетика! Мы тоже с Гришкой, помню, скандалили, когда Машка маленькая была…
– Он не то хотел сказать, Лар. Совсем не то. Он имел в виду… особую территорию любви, понимаешь? Ребенок вырастает крепким только на территории любви, которая происходит между родителями. И не важно, ругаются они каждый день или мирятся бурно. Вот мои мама с папой, к примеру, никогда не ругались, а только я…
Она вдруг осеклась, прикусила сильно губу, будто устыдилась только что сказанного. Лара смотрела на нее добрым, приглашающим взглядом, ожидая откровений, и Диля решилась – вздохнув, начала рассказывать о себе, о детстве, проведенном в истерзанном то солнцем, то войной городе Душанбе, о маме, устроившей свой горестный внутриквартирный островок ностальгии в окружающем ее мусульманском пространстве, о дяде – ортодоксальном исламисте, посягнувшем на Алишера, об отце, так и не принявшем ни жениной болезненной приверженности ко всему русскому, ни братова национального патриотизма.
– То-то я слышу, когда Машке русские колыбельные песни поешь, голос у тебя такой… страдательный, – грустно произнесла Лара, по-бабьи подперев щеку кулачком. – Бабка моя, помню, раньше такие же пела. Котя, котенька, коток, котя серенький лобок… – затянула она очень высоко, безбожно перевирая мелодию, – приходи к нам поиграть, нашу детку покачать…
А потом они замолчали, уйдя душами в общую грусть, в невеселое женское одиночество, и молчать отчего-то было хорошо, покойно. Может, оттого, что, помноженное надвое, оно уже вовсе и не одиночеством было, а обыкновенной сермяжной бабьей дружбой, которая в напряженных разговорах и не нуждается. А на неловкую молчаливую паузу вообще плюет свысока.
Следующий месяц проскочил незаметно, в первых числах декабря ударил и первый крепкий морозец. Каждое утро, проснувшись, Алишер первым делом подбегал к окну, с немым удивлением распахивал глазенки, тихо проговаривая одну и ту же фразу:
– Нет… Не растаял…
Диля сына
Лара вечерами пропадала на работе, приходила уже ближе к полуночи, усталая и злая. Ругала нерадивого Сёму на чем свет стоит. Диля боязливо помалкивала, наблюдая, как выскакивают из Лариных красивых глаз и проносятся мимо сполохи запоздалого гнева. Но дела на фирме, как она понимала, обстояли не так уж и плохо на фоне наступающего со всех сторон кризиса, по крайней мере, планы на следующий год зрели и толкались в Лариной голове громадьем.
– Лар… А как насчет моего договора? Время быстро пролетело, у меня через две недели срок пребывания заканчивается… – как-то решилась она напомнить о себе и от неловкости втянула голову в плечи. – Я понимаю, что тебе недосуг сейчас об этом думать, но…
– Фу-ты, господи, Динка! Чтоб тебя! Я же опять про это дело забыла! Чего ты мне не напомнила-то?
– Да неловко как-то было. Сама же говорила, что если сердишься, то мне лучше прятаться… А ты что ни вечер, то чернее тучи приходишь!
– Во идиотка… Здрасте, неловко ей! Скромница какая нашлась! Малолетка пугливая! Да в твоем случае скромностью пользоваться – роскошь непозволительная! Лучше уж бриллиантовое колье себе позволить, чем лишнюю скромность!
– Не ругайся, Лар… Есть же еще время… Целых две недели!
– Да есть-то оно есть… Понимаешь, я же завтра утром уезжаю. Сёмин отец нас к себе зовет. Можно сказать, требует. Будет нам антикризисные консультации давать, наверное. Будто я без него не разберусь…
– А надолго, Лар? – подняла на нее встревоженные глаза Диля.
– Да на неделю всего! Но мы так с тобой поступим: как только я вернусь, сразу ты мне напомнишь. Поняла? Я сделаю, Дин! Не переживай! И договор, и регистрацию сделаю. Там дел-то – на минуту… У меня есть знакомый мужик, он директор строительной фирмы, и квота на трудовых мигрантов у него оформлена честь по чести. Так что будет тебе вполне законный договор! Успеем!
– Хорошо бы… – тревожно вздохнула Диля.
– Да сделаем! Я ж тоже в тебе заинтересована, сама понимаешь. Не трусь, Динка, прорвемся!
Бодрый, уверенный Ларин голос звучал у нее в ушах весь следующий день, отгоняя тревогу. Она и впрямь сделает, и сомневаться не стоит. И вообще, она за Ларой – как за каменной стеной. Можно сказать, крупно повезло в жизни. Лара – уверенная. Лара – деловая. Лара – смелая. Лара – ее шанс на выживание в новых условиях…
На второй день после Лариного отъезда заявился Гриша. Чувствует он, что ли, когда бывшей жены дома нет? Перешагнул порог, вскинул на Дилю грустные замученные глаза.