Наследник
Шрифт:
— Но всё равно это невозможно! — торопливо заговорил Альфин, — я думал, вы это понимаете… есть еще король. Он никому не позволяет ко мне прикоснуться, а вы мне слишком дороги!
— Я его свергну! — рявкнул я.
Больше ему возразить было нечего, он смотрел на меня то ли с восхищением, то ли с жалостью и всё еще колебался.
— В конце концов, я тебе приказываю, — сказал я.
— Это уже лишнее, — усмехнулся он, в каком-то странном раздумье поднялся и прошел в спальню.
Там я догнал его, сжал его плечи и развернул к себе лицом. Не нравились мне его сомнения.
— Послушай
Лицо его как-то напряженно вытянулось, черные глаза вспыхнули тем демоническим светом, что когда-то парализовал меня и намертво приковал к креслу, я только изумился его внутренней силе, но я его не боялся. Голова пошла кругом как от бочонка симурского.
— Я не лгу, — усмехнулся Альфин, — я правда люблю вас и даже не считаю нужным это скрывать… вы получите всё, что хотите, всё, что я могу дать вам, если только…
— Что только?
Он отвернулся, потом посмотрел на меня с вызовом.
— Если вас не смущает, что я женщина.
Лучше бы на меня свалился потолок. Всё рухнуло. Еще горели передо мной его демонические глаза и дрожали полураскрытые розовые губы, но то были последние доли секунды. Мой Альфин исчез, растворился, рассыпался в пыль. Он превратился в женщину, и это было как раз то, чего я никак не мог вынести! Ни к одной женщине я не смог бы прикоснуться, не ощутив могильного холода и не вспомнив свои жалкие попытки изобразить страсть и удовольствие.
И уж тем более я не мог вынести такого наглого обмана, такого непревзойденного розыгрыша, такой долгой и изящной лжи! Я ощущал себя персонажем трагедии, я жил на пределе своих сил и эмоций, а меня неожиданно втолкнули в комедию, в глупый и пошлый водевиль.
Сначала я оттолкнул его, точнее ее, а потом только стал что-то понимать. Женщина. Конечно, женщина! Ни для одного юноши немыслимо такое прекрасное тонкое лицо, такой нежный обволакивающий голос и такая очаровательная наглость! Избалованная и беспечная маленькая лгунья, которая водит за нос одураченных мужчин и насмехается над ними! Как пошло. И как смешно.
— Как пошло, — повторил я вслух, — и как смешно.
Она стояла теперь далеко, не решаясь приблизиться ко мне, полагаю, что вид у меня был ужасный, более сильного разочарования я не мог бы представить в эту минуту, и оно было написано у меня на лице как на документе.
— Вы сами заставили меня признаться, — сказала она дерзко, — что еще мне оставалось?
У меня было ощущение, что в спальне кто-то посторонний, кто-то, кто был мне незнаком и неприятен. Говорить мне с ним было не о чем.
— Повеситься, — буркнул я и повернулся к выходу.
— Наследник! — крикнула она мне вслед звонким дрожащим голосом, так похожем на голос дерзкого мальчишки, — а где же луна с неба?
— Что?
Я обернулся, я думал, что сейчас растопчу ее как слон букашку… но это был всё тот же Альфин, в той же одежде, с той же беспечной улыбкой, и он был прекрасен, кто бы он ни был.
— Послушай меня, маленькая дрянь, — сказал я сухо, — ты меня выставила полным идиотом, и не меня одного, как я понимаю. Я тебя, конечно, не трону. Но не смей даже
— Может, вы хотя бы выслушаете меня? — усмехнулась она.
— Нет, — я покачал головой, — мне не интересно. Мне противно. И постарайся мне на глаза лишний раз не попадаться.
Проходя по залам, я заметил, что дворец готовится к пиру. На радостях, что обрел настоящего наследника, король решил доставить своим подданным удовольствие. Я только представил, какими глазами на меня будут смотреть те, кто хоть о чем-то догадывается, и криво усмехнулся. Даже Сетвин решил, что я помешался, остальные подумают, что я убийца и некрофил. А какое, собственно, мне до них дело? Сетвин пьет со мной по-прежнему, Мезиа мне поверил, герцог Навский давно подозревает, что я чудовище, но его это не смущает, лишь бы я его не трогал. Эска безумна, а Альфина просто не существует!
До вечера я закрылся у себя и велел телохранителям никого ко мне не пускать, кроме короля. Усилием воли я заставил себя отвлечься от всех своих эмоций и сосредоточился только на воспоминаниях. Если эта Смерть в кресле мне не приснилась, то я должен понять, кто же я на самом деле, и что от меня требовалось? Ведь что-то от меня нужно было тому, кто правит этим миром, Бог он там и вселенский разум…
Я орудие, мне слишком много дано: абсолютное здоровье, сила, память, выносливость, удивительная живучесть, красота и та самая порядочность, которая мешает мне жить. Я не могу убивать, я не могу обманывать и обсчитывать, какая-то сила мешает преследовать свою собственную выгоду и пуститься во все тяжкие… Впрочем, обо всем этом надо говорить уже в прошедшем времени, так было задумано, так и было, пока я не попал во дворец.
Я изменился. Я зол, я груб, я пью и не знаю меры, я насилую женщин и пристаю к мальчишкам, я изменяю своей больной жене, я вступаю в заговор против короля, я жажду власти и мщения, я чуть ли не некрофил, и я готов убить кого угодно.
Сумерки спустились быстро, тоскливо запел рожок во флигеле, я вышел на балкон, погружаясь в весеннюю прохладу как в очистительный источник, в синем вечернем небе ярко горела одинокая Венера, заблудшая в созвездие Весов. Одинокая, яркая и непогрешимая.
«Горит. Одна. Как будто ненароком,
Как будто не прекрасна и чиста,
Как будто безымянная звезда
И никогда не будет мне упреком», — вспомнил я и понял, что случайностей не бывает. Во всяком случае, тогда, когда вступаешь в роковую колею.
— Ты не замерзнешь?
Король стоял в дверях, зябко ежась и глядя на меня с нежностью и заботой.
— Что мне станется! — усмехнулся я.
— Пойдем, — сказал он торжественно.
Я глотнул напоследок морозного воздуха и отправился вслед за ним. Мы прошли в его покои. Я сбился со счета дверей, пока мы оказались в небольшой полупустой комнатке, обитой светло-зеленым шелком. Дверь была массивная и запиралась изнутри на мощную щеколду. Перед столом стояло кресло. На столе — большое прямоугольное зеркало и больше ничего.