Наследник
Шрифт:
Я высматривал его с замирающим сердцем, я находился в самому себе противной тоске по нему и упорно не хотел думать о нем в женском роде. Впрочем, если б эта девица, устроив неизбежный скандал, осмелилась явиться сюда в женском платье и положила конец затянувшейся пошлой комедии, я бы простил ее. У нас не было бы прежней дружбы и доверия, тем более любви, но я бы ее простил!
Он явился, когда уже рассаживались за столы. В мужском костюме, ослепительно белом, перламутровом, позолоченном, изящно облегающем его стройную фигурку, на которой непостижимым образом отсутствовала женская грудь. Он
Кто бы он ни был, он облегчил мое положение. Все забыли про мрачного наследника и смотрели только на него, право, было на что посмотреть. Альфин был неподражаем, и мне хотелось запустить в него индюшачьей ногой или пустой бутылкой.
Во время танцев ко мне подошел Мезиа с куропаткой на подносе, от которой он отщипывал кусочки и клал в рот. Аппетит у Советника был отменный. Я стоял, привалясь к колонне и хмуро следил за танцующими парами как демон из преисподней.
— Осложнения только с королевской гвардией, — заявил Советник, привалившись рядом, — они считают, что вы ничем не лучше своего отца, но можете быть и хуже.
— Как я могу им доказать? — усмехнулся я.
— Жениться.
— Если я женюсь, король убьет меня раньше.
— Вам придется убить короля. Вы сможете?
— Я?
— Я это говорю, потому что кроме вас не сможет никто. Это уже проверено. Или вы думаете, никто не пытался?..
Он спокойно обгладывал птичью ножку.
— Я попытаюсь, — сказал я, — если не убить, то хотя бы обезвредить его. Дайте мне несколько дней, Советник.
Он отошел напевая. Ничего не подозревающий король сидел за столом и снисходительно смотрел на праздник жизни, который сам он устроил и который презирал, как и всё, что имеет отношение к жизни.
Я пригласил на танец Нореллу, оттеснив ее кавалера, и он не посмел что-нибудь возразить. Меня боялись теперь все. Так же как короля. Так же как чудовище. Так же как стихийное бедствие. Никто не знал, кого мне завтра взбредет в голову убить и за что.
Норелла была в таком напряжении, что я еле вытерпел до конца танца. Мне хотелось всё бросить и ускакать подальше в лес, к деревьям и дикому зверью, где никто меня не боится.
Альфин подошел так неожиданно, что у меня похолодело сердце. Он остановился и, не глядя на меня, четко произнес:
— Вчера вы так стремительно ушли, наследник, что я не успел вас предупредить… я открыл вам тайну, которая может стоить мне жизни.
— Можно подумать, — усмехнулся я, — что я не открыл тебе тайну, которая может стоить жизни мне.
— Надеюсь, мы оба будем молчать?
— Я не собираюсь тебя выдавать, маленькая лгунья, хоть меня и тошнит от твоих кривляний.
— И все-таки я еще раз прошу вас никому не говорить.
Я не ответил, это было излишне. Девчонка всё стояла, глядя в сторону, словно и не со мной беседовала, она едва доставала мне до плеча, и я невольно рассматривал ее золотые волосы, завитками ложащиеся на воротник, ее изящный профиль и остренькие черные ресницы, отбрасывающие легкую тень на щеку. Сколько раз я любовался этим лицом и думал, что ничего прекраснее в мире не придумаешь, сколько раз я сожалел,
— Вы всё еще злитесь на меня? — спросила она как всегда нагло, — или уже готовы к серьезному разговору?
— А ну брысь отсюда! — сказал я и отвернулся.
Праздник жизни продолжался. И я знал, что чем скорее я отсюда уйду, тем веселее будет всем окружающим. Уходя я заметил, что Альфин сидит перед кролем на краю стола и, болтая ногой, что-то весело ему рассказывает.
За полночь явился Сетвин с бутылкой, роскошный синий костюм его был залит соусом, рукав вымазан в варенье, глаза блуждающие и утомленные.
— Традиции нарушать нельзя, — заявил он, безуспешно пытаясь сорвать с меня одеяло и всё время раскачиваясь.
— Черт с тобой, — сказал я и не нарушил традиции.
Завернувшись в покрывало, я сидел с ним и тихо пел о бедной Мери и о трех друзьях, полюбивших красавицу Кармелиту.
— Знаешь что, — заявил я потом, — тебе пора выбирать между мной и отцом.
— Да? — спросил он, поднимая на меня затуманенные глаза.
— Да, — сказал я.
— Ты хочешь его убить?
— Я должен его убить.
— Бесполезно, — ухмыльнулся он, — я пробовал.
— Ты пробовал?!
— Конечно! — зло выкрикнул Сетвин, — или ты думаешь, что мне доставляет удовольствие вытаскивать за ним трупы? За кого ты меня принимаешь? — на лице его появилось отвращение, — я устал от него, мне хотелось отрезать его, как зловонную опухоль, как собственную гниющую руку… ты знаешь, на нем словно невидимый колпак. Я пытался всадить нож ему в спину, но лезвие раскрошилось в порошок! За это он и ненавидит меня. Но терпит, потому что я ему нужен.
— Хорошо, мы попробуем иначе, — сказал я, немного осмыслив услышанное, — достань мне ключи, которые он держит в верхнем ящике стола.
— Напрасно ты думаешь, что я вхож к нему в кабинет, — покачал он головой, — я же всего-навсего гардеробщик. Вот ключи от склепа — пожалуйста.
— А когда он выходит, не сможешь?
— Там охрана. Всегда.
— Значит надо, чтоб он убрал охрану!
— Хотел бы я представить такую ситуацию, чтоб ему понадобилось удалить охрану! — усмехнулся Сетвин, — разве что Альфина попросить?
— Нет, — сказал я тогда, — только не это!
И все-таки к утру, после долгих раздумий и поисков выхода, я с презрением к себе понял, что без Альфина нам не обойтись. И от него требовалось как раз то, за что я его так запальчиво осуждал: доходящее до гениальности притворство и такая же привлекательность. Идти к нему на поклон чертовски не хотелось, но я уже привык тут жить по принципу «цель оправдывает средства» и переступать через свое самолюбие.
Рано утром я был у него и чувствовал себя примерно так же, как после купания в помоях. Альфин вышел мне навстречу, свежий и румяный, уже умывшийся, размявшийся, облитый холодной водой и растертый полотенцем. Так всегда начиналось его утро. Рубашка на нем была розовая, на штанах голубые завитушки по бокам, домашние туфли отделаны рыжим лисьим мехом.