Наследник

Федина Елена

Я попросил Сетвина подобрать мне к вечеру торжественный костюм. Он с готовностью кивнул и только спросил, какой бы я хотел цвет.

— Черный, — сказал я.

Когда я пришел от Альфина, костюм лежал у меня на кровати. Белыми были только воротник и перчатки. Рядом на ночном столике стоял небольшой пузырек с крепкой симурской настойкой, как приложение к костюму. Я умилился предусмотрительности Сетвина и отхлебнул для храбрости.

Время до полуночи тянулось невыносимо долго. Я много чего передумал, валяясь на

кровати в своем торжественном наряде и отхлебывая из пузырька. Я пытался вообразить себе испытание, которому король подвергнет мою порядочность, чтобы счесть достойным престола, но представить ничего не мог. Куда уж дальше? Разве что лишить меня пищи, пока я не превращусь в скелет? Или показать мне нечто до такой степени соблазнительное, что я не смогу устоять или захлебнусь слюной…

А может, всё гораздо проще? Просто у него там сидит кто-то, кто читает мысли, как этот Зорлез у герцога Навского, и он выпотрошит мою голову точно праздничного гуся? Тогда король узнает об Эске, о том, что я прячу ее и ни на ком другом всё равно не женюсь. О том, что я пью по ночам с Сетвином и вместо истории и географии читаю крамольные пьесы Гетруса, которые подсунул мне Альфин. И главное, о том, что у меня есть такие могучие сторонники, как Герцог Навский, Тимаский и Мезиа. И я их не отверг. Я промолчал, а это равносильно заговору.

Мысли мои были невеселые. Я понял, как далеко я уже зашел, не имея никаких доказательств. Или меня завели? Я готов пойти против своего отца. Я, которому не нужен престол, которому ничего не нужно было, кроме маленького дома, любимой жены, детишек и дела, которым можно заниматься с чистой совестью. Что стало со мной за каких-то три месяца? Я зол, я взвинчен, я несчастен и я готов на всё, как человек, которому нечего терять.

А может, всё еще проще? И не будет никакого испытания, никакой жуткой Красной комнаты, и всё это выдумки и сплетни?

В полночь я был у отца. Король стоял серьезный и неуловимо взволнованный, его вишневый костюм до такой степени был расшит позолотой, что превращал его в какую-то золотую статую.

— Мрачновато, — сказал он, оглядывая меня, — ну ничего. А меч ты зря нацепил, оставь, он тебе не понадобится.

Я послушно разоружился. Мы вышли через кабинет в маленькую заднюю дверь, не то чтобы потайную, но которой никто не пользовался. Отец шел впереди, я следом. Темные коридоры и лестницы уводили нас всё ниже и ниже, в подвал, в подземелье, к черту в преисподнюю, всё дальше и дальше. Мы шли около получаса, или это мне так показалось от волнения. Я не мог быть спокойным, как ни старался. Что-то должно было произойти несомненно.

Наконец отец, резко загремев в глухой тишине подземелья ключами, открыл обитую железом дверь и с протяжным скрипом отворил ее. Было душно и холодно. Мы попали в зал с низким потолком и стенами, обтянутыми малиновым шелком. В такой же малиновой обивке была и мебель. На столе стоял серебряный таз с водой. В ушах звенела одуряющая тишина.

— Садись, — полушепотом сказал король и указал мне на кресло.

Сам он сел

рядом и повернулся ко мне. Лицо его было сурово и торжественно. У меня уже пересохло в горле, я готов был отхлебнуть прямо из таза.

— Не волнуйся, — усмехнулся он, — я не собираюсь тебя испытывать, я всего лишь собираюсь сделать тебе королевский подарок, я наделю тебя силой, которой никто кроме короля не обладает, ты достоин этого, ты мой наследник. Но сначала я должен кое-что тебе объяснить и наставить тебя на путь истинный. Ты блуждаешь во тьме и сам не знаешь, кто ты.

— Вы утверждали, что я ваш сын, ваше величество.

— Разве в этом дело? Неужели то, что ты отличаешься от других людей, не наводит тебя на серьезные мысли?

Да, я отличался от других, я видел невидимые цвета, имел удивительную память, никогда ничем не болел как заговоренный и иногда испытывал непонятную тоску и чувство невыполненного долга. Но ни одной душе я об этом не рассказывал, пока сам в себе не разобрался. Это было слишком мое, это мучило меня и к чему-то обязывало. Я загонял это внутрь и помощи со стороны не ждал.

— Откуда вам известно, что я отличаюсь от других? — спросил я, чувствуя, как напрягается всё мое тело, словно перед прыжком.

Он только усмехнулся.

— Я же предупреждал, что знаю тебя лучше, чем ты сам.

— Так кто же я?

Какой-то новый этап начинался в моей жизни с этого вопроса. Страха не было, я весь был внимание и готовность, мне казалось, что я давно ждал чего-то подобного, и вот сейчас наконец я что-то пойму в себе. И в нем.

Кто он? Почему мы встретились, и откуда он всё про меня знает? И какой силой хочет меня наделить?

Я чувствовал себя, как человек, перед которым открываются неведомые врата, за которыми брезжит свет истины.

Но то, что я услышал…

— Ты избранник, — проговорил король с жаром, — и сам того не ведаешь! Ты должен служить Ей осознанно, а не хватать ее подачки, как мелкий воришка! Торжественно и гордо. Как жрец. Как король. И только так!

И я понял всё. Это было подобно вспышке молнии, так ясно мне стало всё с самого начала и до конца. На что-то все-таки пригодилась моя память, помноженная на нечеловеческое напряжение.

Его тайное появление в Тиноле, внезапная смерть Гринцинии, наша встреча в склепе, моя клятва молчать о ней… Эджелия, Лориан… Ворота захлопнулись. Они не имели к истине никакого отношения. Это была только чудовищная ошибка.

Король что-то говорил о долге и служении, но я его почти не слушал, я сидел потрясенный и уничтоженный, боролся с тошнотой и отвращением и старался не смотреть на него.

— Жизнь — это только болезнь материи, — рассуждал он, — наш мир несовершенен, он болен, он обречен, он наконец уродлив! Посмотри вокруг, жизнь отвратительна, законы ее чудовищны, чем умнее и чувствительнее существо, тем больше достается ему боли и страданий. Счастлив карась в реке, ему не холодно! Счастлив репейник, ему не больно! Но еще более совершенен камень. Ему-то вообще всё равно!..