Наследник
Шрифт:
Седая старуха, худая как смерть, ссутулившись рылась палкой в пепле. Она была босиком и в одном платьишке, из под которого проступали ее костлявые лопатки. Мне было не жарко даже в полушубке, я посмотрел на это несчастное создание с ужасом и решил отдать ей хотя бы шарф, если, конечно, она не припустит от меня как от звероящера.
Я подходил все ближе и ужас мой перемешивался с изумлением. Что-то знакомое было в ее движениях и в ее спутанных густых волосах, совершенно седых и запорошенных снегом. Потом она обернулась, и мне осталось, наверное, только взвыть и вцепиться себе
Она побежала от меня. Такая худая, такая беспомощно босая и такая безумная! Большего ужаса я в жизни не испытывал.
Я орал, прыгая за ней через обгорелые балки и кучи барахла, я звал ее, я умолял ее. Она убегала, издавая немыслимые звуки, пока не споткнулась о колесо телеги. Мы вместе упали на снег, и мне еще долго пришлось с силой стискивать ее, пока она билась в конвульсиях.
Я лежал на снегу. То, что осталось от нее, лежало на мне и вздрагивало. Я прижимал ее к себе, стараясь хоть немного согреть, и целовал ее лицо.
— Эска! Ты живая! Успокойся, не бойся меня…
Как это ужасно, смотреть в безумные глаза. Даже у собак и кошек в глазах есть разум. У Эски его не было, только глубинная, вселенская пустота. Я закутал ее в полушубок, надел свои носки, замотал шарфом и нес до тех пор, пока не нашел дом, который сгорел только наполовину. Там были стены и крыша, и лавка, на которую я смог положить свою бесценную ношу.
В этом городе сгорело почти всё, и я с трудом нашел дрова для камина. Растопил снег в котелке, достал вино и закуску из мешка. Мне казалось, что в груди у меня завелось какое-то существо, которое исходит дрожью и скулит. Руки мои тоже дрожали.
Эска тихонько сидела на скамейке, потом спокойно сказала:
— Как жарко.
И это прозвучало для меня как гром. Я долго не мог повернуться. Я боялся, что мне только послышался ее голос, и глаза ее все также безумны, и лицо ее всё также несчастно. Одно я понимал: разум ее еле-еле теплится, и нужно быть с ней очень осторожным, не делать резких движений, не сказать ничего лишнего…
— Вот и ты, — проговорила она, когда я повернулся, — я знала, что мы встретимся.
— Я тоже, — прохрипел я, глотая ком в горле.
— Скажи, долго мы еще будем в этом аду?
Ни удивления, на радости по поводу нашей неожиданной встречи у нее не было, она была как во сне.
— Нет, — сказал я, — конечно, нет, проснемся и пойдем.
— Проснемся? — удивилась она, — зачем спать?
— Тогда пойдем прямо сейчас. Поешь только.
— Зачем есть, Кристиан?
Она все-таки была безумна, и я из осторожности ничего не стал отвечать. Сел рядом с ней, взял ее за руку. Рука была горячей. Мне хотелось схватить Эску, прижать к сердцу и завыть от тоски и жалости, но я боялся шевелиться, боялся снова увидеть в ней то ужасное и дикое существо, что с воплями удирало от меня по развалинам.
— Наверно, ты и в самом деле любишь меня, если мы снова встретились, — вздохнула она.
— Конечно, люблю, — сказал я.
— Ты пришел за мной?
— Да, да, да!
— Как хорошо… — Эска повернула ко мне свое
— При жизни?
— Не помнишь… А потом ты хотел на мне жениться и поэтому побрился, а потом ты ушел на кладбище и больше не вернулся… Мне сказали, что тебя убили. Ты помнишь, как тебя убили?
— Нет. Уже не помню.
— Странно, я тоже не помню, как я умерла… Ладно, пойдем. Куда ты хотел меня вести?
— Не вести, а нести, — поправил я, уже немного понимая, в чем заключается ее безумие: бедной моей Эске легче оказалось поверить в то, что умерла она сама, а не все вокруг нее, — я понесу тебя, ты же без сапог.
— Зачем мне теперь сапоги? — снова удивилась она, — духи не мерзнут.
«Не едят, не пьют, не спят», — докончил я про себя, — «что же мне с ней делать!»
Самое поразительное, что она действительно не мерзла. И не хотела есть, хотя не ела, наверно, недели три, и не спала ни минуты! Мне пришлось смириться с тем, что она идет рядом со мной босиком, ступни ее, которые я время от времени трогал, не веря своим глазам, были горячи как ладони. Ни шарф, ни шуба ей были не нужны, она действительно напоминала дух без плоти.
Мы шли в темноте под хмурым беззвездным небом, и мне самому уже начало казаться, что я на том свете, а не на этом. Во всяком случае, мне туда хотелось. Жить надоело до отвращения.
«И снова тьма, и снова вьюга сто тысяч лет, сто тысяч лет…» Как ты угадал, мальчик, со своим стихом!
К утру мы дошли. Сетвин мирно завтракал у себя в комнате, но наш приход заставил его поперхнуться. Я уже привык к Эске и не подозревал, как ужасно она выглядит со стороны.
— Кто это, Кристи? — спросил он ужасным шепотом.
— Моя жена, — ответил я.
— Боже милосердный!..
Эска подошла к столу, склонила голову набок как удивленная кошка и забрала у Сетвина бутерброд с маслом.
— Зачем ты ешь?
Я буквально сгреб ее в охапку и отнес на кровать.
— Полежи тут, отдохни, хорошо?
— Я не устала.
— Полежи, я прошу тебя.
Я надеялся, что так она все-таки уснет. Сетвин смотрел на меня, как на приговоренного к четвертованию.
— Она считает, что мы все уже на том свете, — сказал я тихо, — не ест, не спит, не чувствует холода…
— Так она долго не протянет, — вздохнул он, — и умрет от истощения, на этот раз по-настоящему.
— Прямо не знаю, что с ней делать!
— Лечить. Ей нужен Ластер, если он, конечно, в Трире.
— Он лечит тело. А ей надо лечить душу.
— Он может всё.
— Я видел его недавно у Альфина.
— Да, они как-то связаны…
Эска не спала, она впала в какое-то забытье. Видимо, сил в ее хрупком тельце осталось так мало, что она не могла даже открыть воспаленных от бессонницы век. Мы купили карету, я завернул ее в пуховое одеяло и всю дорогу прижимал к себе как младенца. Иногда она приходила в себя, с трудом произносила несколько слов и снова забывалась. Она угасала на моих руках как свечка.