На Темной Стороне
Шрифт:
Егоров отстраненно помалкивал. Яузов кашлянул, сказал с неловкостью:
– Толстой гений... Я не знаток языка или там образов... А вот что посмел сказать такое... Сказать правду!
Коган бросил с нервным смешком:
– А может гениальность в том, чтобы говорить правду? Ну, такое, что на века. И не ту, что по мелочи, а вот такую... Во всяком случае, будем считать, что господин Толстой входит в состав правительства. И тоже подает голос.
Егоров наконец повернулся в нашу сторону. Мгновение прислушивался, поднял руку:
– Поддерживаю предложение господина Толстого. Считаю, что Россия сейчас прижата к стене
Коломиец сказал с горящими глазами:
– И черт с ним, что скажет мировое сообщество! Тогда симпатии многих тоже были на стороне просвещенной Франции! У нас-де крепостное право, даже рабство, дикость, цивилизованная Франция придет и наведет порядок... А сейчас – нецивилизованная, но богатая Империя придет и наведет порядок в банковской сфере.
Дверь отворилась, Кречет вошел стремительный как штурмовой танк, брови грозно сдвинуты, но когда посмотрел на нас, в запавших глазах полыхнуло удивление:
– Что это у вас у всех гребни поднялись?
Ответить никто не успел, наперерез бросился секретарь Совета Безопасности:
– Господин президент! Снова в Чечне захвачено двое заложников. Мы уже послали группу из депутатов для переговоров об освобождении, Кроме того с ними вышли на контакт наш вице-премьер по социальным вопросам, председатель комиссии...
Кречет слушал долгое перечисление всех групп, крупных личностей и всех сложных действий, которые могут в конце-концов привести к освобождению заложников, прервал:
– Я скажу ужасную вещь... это не для прессы, ты, Михаил, проследи... но проблеме с заложниками придаем чересчур... Если в благополучной Бельгии это в самом деле трагедия – у них там бельгийцев раз-два и обчелся, то для нашей России, где в одной Москве ежедневно кто-нибудь мрет от голода или бросается с балкона, а уж по всей голодной России... это просто показуха! Да, показуха. Вот, мол, и мы – цивилизованные, боремся за освобождение заложников любой ценой... Черт, я бы за слова «любой ценой» вообще расстреливал!.. Ишь, иезуиты. Запад навязал нам правила игры, по которым мы вообще загнемся. У нас Россия голодает, зима надвигается, города не обеспечены топливом, а если наше правительство поедет всем скопом договариваться с бандитами о выкупе заложников... то зимой вымерзнут миллионы! Да еще от голода помрет миллионов десять...
– Господин президент, но нельзя же ничего не делать.
– Это забота Сказбуша или Егорова. Пусть освободят и доложат.
Секретарь попытался возразить:
– Но если среди заложников кто-то погибнет, это вызовет нежелательный отклик в прессе...
Кречет огрызнулся:
– Мы все ходим на краю гибели!.. Когда Россия станет такой же благополучной, как Швейцария, тогда и мы будет рублем. А пока пули дешевле. А что погибнет кто... Я же сказал, каждый день в стране сотни людей гибнут от голода, холода, безработицы – об этих кто-то думает?
Сказбуш подошел сбоку, сказал негромко:
– Поступила важная информация. Мне доставили секретный код, по которому могут быть запущены ракеты с из военной базы на Гуантанамо.
Кречет спросил недоверчиво:
– Ого!.. Откуда такие сведения?
Сказбуш сказал скромно:
– От третьих лиц, но это абсолютно верная информация. Добывали ее сотрудники... одной разведки. Господин
– ... которое тоже не будет афишироваться, – кивнул Кречет. – Да-да, понимаю. Но основную тяжесть этой войны, как и во Вторую Мировую, нести нам, России. А остальные присоседятся потом.
– Поделимся славой, – предложил Сказбуш.
– Поделимся... И пусть нам общим памятником будет... разрушенная до основания Империя Зла. Черт бы ее побрал! Моя мать до сих пор не понимает, как этим... ну, этим!.. можно заниматься днем, да еще при свете дня. Она всегда просила погасить свет. Как и все женщины ее возраста. Дня них секс – это было таинство. Да какой к черту секс! Секса не было, было некое исполнение супружеских обязанностей... Не больше, не меньше.
– Сексуальная революция, – сказал Коган со сладким подвыванием.
– И они, – продолжил Кречет, будто не слыша, – не могут понять, как все это в одночасье рухнуло. Для старшего поколения эта катастрофа намного значительнее, чем вторая мировая война. Это... это другой мир, в который они до сих пор всматриваются с потрясенным непониманием. Раньше было «Не давай поцелуя до свадьбы», а теперь после траханья: «Мальчик, а как тебя зовут?» или: «Ну и что, если вчера трахались? Разве это повод для знакомства?»
Коломиец с готовностью хохотнул, но затем насторожился, голос президента был предельно серьезным и даже мрачно торжественным.
– Вы это к чему?
– Многое меняется, – ответил Кречет. – Только одна глупость еще держится. Но мы начинаем рушить и ее.
– Какая?
– Права человека, – ответил Кречет. – Права человека над правами общества.
Море, сверкающее и немыслимо прозрачное, тянулось от горизонта до горизонта. Слева по борту показались далекие как призрачные как мечты студентов острова. В бинокль можно было различить высокие пальмы, стройные как женские ноги, что поднимались прямо из золотого песка. На острове, как водится в убранизированном перенаселенном мире, от туземцев ни следа, а стайками бродят, наслаждаясь сказочной природой, беспечные белые люди, смеются и бегают по набегающим на берег волнам.
Танкер двигался белый и сверкающий как айсберг под солнцем. Он был немыслимо огромен, сказочно огромен, но на самом дело он был намного огромнее, чем видел даже самый зоркий глаз. Ведь то, что видимо глазу, всего лишь надстройка любого корабля, что невеждами принимается за сам корабль. Девять десятых любого корабля, как и айсберга, находятся под водой.
В этой чудовищной емкости по поверхности прозрачного тропического моря передвигалось пятьсот тысяч тонн черной зловонной нефти. Той самой, из которой делается чистейший бензин – кровь для машин, и в то же время тот самый, от прикосновения которой гибнут птицы, рыба, дельфины, а берега превращаются в зловонные клоаки.