На перепутье
Шрифт:
Леон рассмеялся детским смехом — легким, невинным и веселым.
— Я могу получать удовольствие, рассматривая работы других художников. Я знаю, ты считаешь, я купил картину Ники, надеясь, что это поможет мне вернуть тебя. Так вот, — в голосе Леона звучала гордость: ведь он говорил правду, — сначала, как я уже сказал, так и было. Я думал, когда ты вернешься из Афин и увидишь, что я пытаюсь помочь твоему брату, ты простишь мне… мои прегрешения. Мне и в голову не приходило, что у Фло появится эта идиотская идея насчет его абстрактных скульптур. Клянусь! Но вот что забавно. После того как я прожил
— Леон, ты не можешь отказаться от искусства! — Ее лицо было белым, как мрамор на стенах.
Он притянул ее к себе, спрятал лицо у нее на груди. Его руки обнимали ее бедра.
— Ладно! Я тебя люблю. Ты мне нужна! Если тебе нужно искусство, я им займусь. Стану студентом и научусь всему. Я попытаюсь, только не уверен, что у меня получится. Это же означает возвращение к самому началу. Но если тебе нужно это, если это еще один шанс, который ты хочешь мне дать, я готов попробовать.
Тара ласково провела рукой по его волосам. Он оказался между двумя мирами — между тем, кем он был раньше, и тем, кем он мог стать. В ней он видел мост, который может соединить эти миры. Должна ли она стать таким мостом? Любит ли она Леона? Можно ли любить одновременно двух мужчин, причем по-разному? Она знала, самая серьезная битва у Леона впереди. И Тара решилась: он должен выстоять в одиночку.
Она сняла его руки со своих бедер, неохотно вернулась в комнату и принесла оттуда манто из голубого песца.
— Даже мне сегодня очень трудно о чем-то говорить, так все перепуталось. Я тебе никогда не лгала. Я думала, ты олицетворяешь собой все, что я хотела видеть в мужчине. Но чего я не знала до последней недели, — она тщательно подбирала слова, — это как близок мне Димитриос. Ты сказал, что мы с ним разные, но на самом деле это не так. И самое грустное, Леон, в том, что, не появись ты в моей жизни, я могла бы так и не понять, насколько… мне дорог Димитриос. Только когда я перестала доверять тебе, я смогла разглядеть его.
Тара заметила яростную вспышку в глазах Леона.
— Димитриос? — прошептал он изумленно. — Теперь?
Ей было ужасно его жаль, но она молча кивнула головой и очень мягко протянула ему манто.
— Мне кажется, нам некоторое время не стоит видеться, Леон. Нам обоим нужно понять, что произошло. Сейчас мы расстроены, все запуталось, и, учитывая мои чувства к Димитриосу и к тебе, — я хочу сказать, что отношусь к вам по-разному, — но сейчас я, правда, не в состоянии в этом разобраться. — Тара задержалась в дверях. — Не ругай себя за Ники. Я сама попросила тебя помочь ему. — Она уже не говорила, а шептала. Какая-то часть души тянулась к нему, ей хотелось обнять его, заглушить ею же нанесенную боль. — Я все еще на твоей стороне, Леон. На твоей лучшей стороне. Той, которую я всегда буду любить, — сказала она.
Леон бесшумно скользнул на холодный мраморный пол, уставившись на закрывшуюся дверь.
Глава тридцать первая
Перри обнаружил
Перри направился к бару. В ведерке нет льда. Он налил себе виски в стакан и кинул туда два кубика льда из морозильника. Затем осторожно повернулся к жене. Что-то было неладно.
— Что случилось? Где Майк и Мэри? Что ты тут делаешь одна?
Блэр даже не взглянула на него. Она сидела, сложив руки на коленях, и рассматривала их. Ногти покрашены в красный цвет, как обычно. Но голос звучал слабо.
— Я на сегодня всех отпустила.
— Что ты имеешь в виду — всех? И Уильяма? Если я правильно помню, у нас сегодня гости к ужину, и он должен был их встречать. Так ведь? — Никакого ответа. — Блэр? — Терпение Перри начало иссякать. — Где наши слуги? Где наши коктейли? Чего это ты тут сидишь, как потерянная душа?
Блэр взглянула на мужа с настоящей мольбой в глазах и сжала руки еще сильнее, чтобы не поддаться панике, которая постепенно наваливалась на нее в течение всего дня. В этот вечер она решила разобраться в себе.
— Перри, что ты любишь?
— Блэр! — Перри шлепнулся на диван рядом с ней. Недоумение сменилось гневом. — Отвечай же!
Она снова взглянула на руки.
— Я отпустила всех на сегодня и отменила ужин, чтобы иметь возможность побыть одной у себя дома. Знаешь, Перри, я ведь никогда не бывала одна в собственном доме? И это очень странно. Я знаю, что хочу быть здесь одна, но я не знаю, что здесь делать.
— Блэр! — Перри встал и пошел к телефону. — Ты, наверное, заболела. Я вызову Мэри и позвоню врачу. Какого врача ты предпочитаешь? Для головы или для тела?
— Не надо звать слуг. Я же сказала — я их отпустила.
— Значит, ты их отпустила. А я собираюсь вызвать их снова. Они же живутздесь!
— Не сегодня. Я сняла им номера в гостинице.
— Что ты сделала?— Перри так и замер с телефонной трубкой в руке. — Нет, Блэр, ты действительнозаболела.
Блэр снова посмотрела на него. На этот раз он заметил в ее глазах смятение. А может быть, страх?
— Нет. Хотя, возможно. Перри, пожалуйста, ответь мне. Что ты любишь?
— Что за вопрос? Я люблю все, что я делаю, иначе я бы этого не делал. Я люблю тебя, детей, своих родителей. Я люблю забавных малышек, и я люблю лед в ведерке, когда прихожу домой. Блэр, знаешь, это все на тебя очень не похоже.
— Да, знаю. Но я спросила тебя потому, что сама я не знаю, что я люблю. С той поры, как мы вернулись из Палм-Бич… Я не знаю… То есть, конечно, я люблю тебя, детей и маму, но вас я люблю автоматически. Мне бы хотелось знать, что я выбрала,чтобы полюбить? Возьми, к примеру, Тару. Она любит свою работу. Она ее выбрала, потому чтолюбит.