На грани отчаяния
Шрифт:
– Витя, у тебя чего, кликухи нет?
– поинтересовался Кащей, загружая свой жевательный агрегат огромным куском копченой колбасы.
– Так это и есть кликуха. А зовут меня Володькой.
– А фамилия твоя, как?
– не отставал Кащей.
– Викторов. А что? Ты собрался протокол допроса заполнять?
– Да не! Просто интересно. Никогда такой кликухи не слышал.
– Ну вот и услышал. Полегчало?
– Витя явно был не в духе.
Постепенно проснулись все обитатели нашего вагона. Загромыхала дверь.
– Подготовились на оправку! По четыре человека!
Поезд стоял на запасном пути какой-то небольшой станции. Сквозь шеренгу солдат нас по очереди водили в станционный туалет. Толпы зевак собрались, чтобы поглазеть на арестантов. Конвой постоянно отгонял баб, изо всех сил пытавшихся сунуть кому-либо из зеков батон хлеба или жареную котлету. Один мужичок, будучи сильно навеселе, с початой бутылкой водки лез на конвой.
– Ну чего ты, начальник? Пускай братки рванут по глотку! Ну хочешь, сам хлебни тоже!
– Касатик, пропусти! Дай накормлю сердешных!
– прорывалась бабулька с кастрюлей вареной картошки, посыпанной укропом.
Потрясающе, но факт. Люди, которые приносят к поездам на продажу приготовленную ими пищу, чтобы заработать немного денег, с радостью отдали бы ее нам при первой возможности. И их совершенно не волнует, какие преступления мы совершили. Участие, доброжелательность и жалость светились в их глазах. Разве после этого поднимется у кого-нибудь рука обокрасть вот эту старушку с картошкой?
Как иногда просто в житейской практике то, что в теории слывет невозможным. Никакими пытками Буганов со своими «опричниками» не смог положительно повлиять на психологию своих подопечных. А маленькая старушка с кастрюлькой в руках, оставив неизгладимое впечатление в памяти, сыграла в моей будущей жизни решающую роль. Я прекрасно понимал, что не все люди одинаковы. Есть старушки - есть бугановы. Но было ясно и другое - невозможно причинить вред десяти бугановым, не задев хотя бы одну такую старушку.
– А ну, разойдись!
– нервничал солдат.
Облегченные, с полотенцами и мыльницами в руках, карабкались мы в свой вагон. Несколько человек не вернулись. Очевидно, по дороге из туалета их отправили на пересылку или в зону этого населенного пункта. В вагоне стало посвободнее.
– А что, братки, может, перекинемся в три листика?
– предложил Язва.
Карты были самой неотъемлемой частью тюремного житейского быта. После каждого изъятия во время обысков их тут же изготавливали вновь.
– Годится!
– весело откликнулся Колючий, всегда с готовностью поддерживающий развлекательные мероприятия.
– Сдавай!
Мы с удовольствием резались в буру, пока не почувствовали мощный толчок по вагону спереди.
– Паровоз прицепили, - заметил Витя.
– Господа, никто не обратил внимания, что за станция?
– Не-е, - протянул Язва.
– кончай играть. Сейчас тронемся. Больно хорошо спится на ходу.
Через несколько минут состав дернулся и, медленно набирая скорость, покатил на восток. Значительная часть наших попутчиков с удовольствием растянулась на нарах. Я завалился тоже.
Никто не знал конечного пункта нашего маршрута.
Брось ты, мама, обивать пороги,
Не давай смеяться над собой,
В наше время люди очень строги,
Ты не тронешь их своей слезой.
НА КРАЮ
Наш состав снова стоял в каком-то тупике. За окошком было темно.
– Сека, ты что такой задумчивый? Бабу свою вспомнил?
– теребил меня Кащей.
– Давай собирайся, сказали, сейчас в баню поведут.
Смешной этот Кащей! Кличку ему подобрали классную. Посмотришь - действительно Кащей Бессмертный. Весь костлявый какой-то. Таинственный. Ничего о себе не рассказывает. А сам все хочет знать.
– Да нет у меня никакой бабы. Вспомнил, как пацаном развлекался. Шебутной был. Мать не могла справиться. Дружок у меня имелся - Мороз, вот и куролесили вдвоем. В четырнадцать лет в бессрочную колонию загремел.
– Где отбывал-то?
– Станция Анна. Слышал такую? В Воронежской области.
– Слышал, конечно! Сучья колония. Как же ты оттуда выбрался? В комсомол, случаем, не загоняли?
– Загоняли, да не загнали.
– А сколько чалился?
– не отставал Кащей.
– Год. В сорок восьмом отец забрал на поруки.
– Везет же людям!
– позавидовал Кащей.
– А у меня ни матери, ни отца не было.
– Так от кого же ты родился?
– съязвил я.
– Ну были, конечно. Только я их не помню, - сделал печальную рожу Кащей.
– Приготовится к бане!
– забарабанил в дверь конвойный.
– Лафа[35]!
– обрадовался Кащей.
– Хватай полотенце! Эх, веничек бы, попариться!
Загромыхала и сдвинулась в сторону дверь.
– А ну, выходи по одному!
– отступил от вагона начальник конвоя, дав нам возможность спрыгивать на землю. Публика, отсидевшая и отлежавшая все свои конечности, весело повалила из вагона.
– Стройся по четыре! Вперед!
Предвкушая удовольствие, мы почти рысью бежали к еле виднеющемуся в темноте зданию. Внутри баня была оборудована по последнему слову техники. Не хуже, чем в любой московской тюрьме. В предбаннике стояли наготове четыре металлические тележки с торчащими вверх двухметровыми штырями, унизанными крючками. На эти крючки мы тут же, вынув из карманов все содержимое, развесили свою одежду, и мужичонка с большой бородой закатил тележки в печь. Получив после бани свои горячие шмотки, мы могли не сомневаться в том, что ни одно назойливое насекомое, скрывающееся в складках нашей одежды, никого из нас больше не потревожит.