На грани отчаяния
Шрифт:
На другой же день в школе я поделился с Морозом о столь удачной операции. Он тут же предложил мне отметить данное мероприятие всеобщим классным загулом. Купив в школьном буфете бублики с маком, предел мечтаний каждого ученика, мы принялись угощать ими весь класс. За этим благородным занятием и застала нас классный руководитель Агрипина Петровна.
– Что это значит?
– поинтересовалась она, увидев жующую публику.
Я слово в слово повторил свою версию о найденном кошельке. Похоже, это удовлетворило ее, и урок начался.
После занятий Мороз с загадочным видом подошел ко мне:
–
В цирке, до войны, я был с отцом несколько раз. И после каждого представления меня приходилось вытаскивать оттуда за руку. Я буквально трясся от восторга, когда на моих глазах животные выделывали различные трюки. Предложение Мороза повергло меня в шок. Возможность вновь насладиться увлекательным зрелищем полностью затмило проблему предстоящего объяснения с мамой.
Какое невиданное счастье! Мы сидели в самом первом ряду и, пооткрывав рты, с упоением взирали на волшебство, происходившее на арене. В антракте Мороз повел меня в буфет. Выпили по бутылке ситро, заодно заглотнув по пять пирожков с мясом. Мороз купил коробку «Казбека».
– Будешь?
– спросил он.
– Конечно!
– ответил я.
Кашляя и задыхаясь, я мужественно выкурил всю папиросу.
– Ничего!
– успокоил меня Мороз.
– Это так только сначала. Потом привыкнешь!
Вечером я убеждал маму, что забыл ее предупредить о предстоящем походе всем классом в цирк, а утром вместе с Морозом мы, забежав на наш чердак и спрятав там свои портфельчики, отправились в Парк культуры имени Горького кататься на «чертовом колесе». Программа дня была расписана по часам. С утра - катание, потом - на дневной сеанс в цирк, вечером - наш любимый спектакль в Театре юного зрителя «Три мушкетера».
Помимо развлечений я прекрасно осознавал, что являюсь кормильцем семьи. А посему необходимо было каждый раз придумывать не вызывающие подозрений поводы для проведения благотворительных мероприятий. То меня попросили помочь разгрузить грузовик с картошкой и за работу насыпали целых десять килограммов. То я помог провести инвентаризацию в книжном магазине, перетаскивая с места на место книги, и получил за это определенную сумму. То в школе мне выдали премию за тушение зажигательных бомб во время воздушной тревоги. С изобретательностью у меня было все в порядке, и поэтому я никогда не повторялся. Покупая втридорога какую-нибудь вещь, которую можно было потом по дешевке продать и получить хоть какие-то деньги, я объяснял, что мне подарили, дали за работу, нашел на улице…
– Что ты все время находишь?
– удивлялась мама.
– Я ни разу ничего не нашла!
– Под ноги смотреть надо, а не в облаках витать!
– поучал я.
В корзину к бабушке я нырял уже неоднократно. Как только заканчивалась предыдущая порция, выбирал момент одиночества и отважно пополнял худеющие карманы. Впоследствии мне наконец стало понятно, что карманы представляют собой довольно незначительную емкость, а посему я приобрел себе охотничий патронташ, который стал играть роль огромного кошелька и с которым я расставался только ночью, вешая его на гвоздь, вбитый в стену. Появление в квартире сей принадлежности объяснил тем, что играю в театральном
С театром я действительно не расставался. Наша детская студия готовила спектакль о войне. Я играл роль одного из бравых красноармейцев. На репетициях нам выдавали деревянные муляжи винтовок, с которыми мы яростно бросались в бой. Один из нас, Коля Потапов, бутафорскую винтовку не брал. На репетиции он приносил свою - настоящую. Правда, духовую. Она стреляла маленькими вогнутыми свинцовыми пульками и была предметом черной зависти всех окружающих.
– Коля, продай мне свою винтовку! Много денег заплачу!
– канючил я.
– Сколько?
– вопрошающе уставился на меня Коля.
– Сколько хочешь!
– Надо у мамы спросить.
Вечером мы были у Колиной мамы.
– А деньги у тебя есть?
– поинтересовалась она.
– Сколько угодно!
– заважничал я, вываливая на стол содержимое моего патронташа.
– Ты понимаешь, - сказала Колина мама.
– Ружье это - подарок отца. Поэтому, извини, продать мы его не можем.
– Не можете, и не надо!
– разозлился я, запихивая деньги обратно в патронташ.
Настроение было испорчено вконец. А на другой вечер в нашей коммуналке трижды прозвенел звонок. Сердце у меня екнуло. Так могли звонить только к нам. Соседи на три звонка не откликались.
– Открой!
– попросила мама.
В дверях стояла наша классная руководительница Агриппина Петровна.
– Сечкин! Откуда у тебя такие деньги?
– прямо с порога вопросила она.
– Какие деньги?
– возмущенно заорал я.
– А те, которые ты в патронташе носишь!
Мать рванулась к стене и, сорвав с гвоздя патронташ, высыпала на стол пачки купюр. Бабка прыгнула к своей корзине и, распахнув ее, упала в обморок. В корзине оказалось меньше трети ее бывшего содержимого. Снова три звонка в дверь. На пороге стоит мой дядя (брат отца, иногда заезжающий к нам в гости).
Немая сцена, как в «Ревизоре» Гоголя. Потом - разборка. Выяснилось, что в школе меня не видели уже целый месяц. Припомнили все мои находки и случайные заработки. Какая чудовищная ложь! И от кого? От талантливого пай-мальчика, который в девять лет пытается говорить на трех иностранных языках! Прочитавшего Жюля Верна и Дюма! Играющего на скрипке и посещающего студию художественного воспитания детей! Губки бантиком! Позор!!!
– Содрать с паршивца шкуру!
– расстегивал ремень на брюках дядя.
– Чтоб больше не повадно было!
– Ребенка нельзя бить! С ребенком надо добром! Ведь ты не будешь больше, Геночка?
– грудью встала на мою защиту мама.
Бабка пришла в себя и, всхлипывая, пересчитывала оставшуюся наличность.
– Я вам все верну! Я все верну, мама! Вот только Моничка придет с фронта! Мы заработаем! Ну почему вы не сказали мне, что у вас такие деньги? Мы бы спрятали получше! Ведь какой соблазн для голодного малыша!
– утирала льющиеся ручьями слезы моя мама.
– Ты же не будешь больше?
– с надеждой посматривала она на меня.
– Ведь правда не будешь? Ну скажи, наконец!