Мытарства

Подъячев Семен Павлович

— Слава Теб, Господи! — добавилъ старикъ:- заморили червячка!… теперь, гляди, на питье потянетъ…

— Дьяволы! — выругался рыжій и, сердито плюнувъ, началъ вертть папироску…

XXII

Не прошло и часа посл обда, какъ насъ со старикомъ потребовали внизъ, въ ту комнату, въ которую привели вчера вечеромъ съ вокзала. Тамъ сидлъ тотъ же человкъ, который принялъ насъ вчера… Кром его, въ комнат было два солдата… Около печки, въ углу стояли ружья, а на лавк лежали желзныя «баранки».

Солдаты были одты въ шинели съ башлыками. На ногахъ у

нихъ были валенки, а на рукахъ варежки. Посмотрвъ на нихъ, я догадался, что это конвойные, которые поведутъ насъ.

Принявшій насъ вчера человкъ выдалъ одному изъ нихъ какія-то бумаги и сказалъ:

— Ну, съ Богомъ.

— Мн бы вотъ полушубокъ, — сказалъ мой старикъ, — не дойти мн такъ-то, студено!..

— Ладно! дойдешь и такъ, не великъ баринъ-то! Серега! — обратился онъ къ солдату. — Наднь на нихъ баранки

— Небось, не убжимъ и такъ! — сказалъ старикъ.

— Ладно! Толкуй, кто откуль… видали мы медали-то, а кресты-то нашивали…

Солдатъ взялъ со скамьи поручни и надлъ мн на правую руку, а старику на лвую.

— Господи, помилуй насъ гршныхъ, — сказалъ, тяжело вздохнувши, старикъ и перекрестился на висвшую въ углу икону. — Мучители вы! Какъ мн идти-то на старости лтъ, подумали бы. Ай мы какіе разбойники… куда намъ бчь-то? Намъ бчь-то некуда.

— Не разговаривать! — крикнулъ старшой, — старый чортъ! Серега! — обратился онъ снова къ солдату, — получай кормовыя…

Онъ вынулъ изъ кошелька двадцать копекъ мдью и подалъ солдату.

— Ну, готовы?

— Готовы! — отвтилъ солдатъ.

— Съ Богомъ, маршъ!..

Солдаты взяли ружья, вложили въ казенники по боевому патрону и, посторонившись, пропустили насъ впередъ въ дверь.

Выйдя за ворота на улицу, одинъ изъ нихъ пошелъ впереди, другой позади насъ.

Намъ со старикомъ идти было ужасно неловко. Старикъ спотыкался и вязъ въ глубокомъ снгу, дергая меня за руку до боли. Попадавшіеся навстрчу немногочисленные прохожіе таращили на насъ глаза.

На душ у меня было гадко и стыдно.

— Господа служивые, — взмолился, наконецъ, старикъ, и въ голос его задрожали слезы, — кавалеры, не знаю, какъ и величать васъ. Ослобоните вы насъ, Христа ради! Поимйте жалость. Смерть! О, Господи помилуй!..

Шедшій передомъ солдатъ полуобернулся и сказалъ:

— Погоди, старикъ, не скули, выдемъ за городъ, сыму, дай городомъ пройти.

Пройдя длинную, пустынную улицу, миновавъ кузницы, какіе то огороды, мы вышли, наконецъ, въ поле и, пройдя немного по большой дорог, свернули влво на проселокъ. Здсь солдаты остановились, и одинъ изъ нихъ снялъ съ насъ «баранки». Посл этого мы пошли дальше. Идтибыло тяжело. Погода стояла холодная. Дулъ пронзительный втеръ навстрчу. Дорогу передувало. Ноги вязли въ снгу мстами по колно. Плохо одтое тло сильно зябло, въ особенности лицо и руки. Идти навстрчу втру приходилось, нагнувшись, и длать усилія, точно пробиваясь сквозь что-то. Мн было жалко старика. Онъ шелъ, согнувшись, засунувъ руки въ рукава, жалкій, трясущійся. Хорошо и тепло одтые солдаты, перекинувъ за плечо ружья, твердыми, привычными шагами торопливо шли впередъ, перекидываясь словами, относившимися къ погод, къ дорог.

Намъ со старикомъ было не до разговоровъ. Чмъ дальше шли мы, тмъ становилось трудне.

Ноги вязли и заплетались. За голенища худыхъ сапогъ насыпался снгъ.

—

Господи помилуй! — шепталъ старикъ, — Господи, Владыко живота моего, спаси, сохрани. О, Владычица!

На него тяжело было смотрть. Старый, сгорбившійся, трясущійся, онъ былъ похожъ на засохшую елку въ лсу, которую безпощадно треплетъ непогода и которая жалобно скрипитъ и стонетъ точно плачетъ, жалуясь кому-то, вспоминая свою лучшую долю.

— Семенъ! Батюшка, отецъ родной! — закричалъ онъ вдругъ какимъ-то жалостнымъ, плачущимъ голосомъ. — Да скоро ли деревня-то? Смерть моя… Сме-е-е-ерть!…

— Шагай, шагай, старикъ! — крикнулъ солдатъ, — небось, умлъ кататься, умй и саночки возить.

— Я-то возилъ! — какъ-то громко, съ дрожью въ голос завопилъ старикъ. — Я-то возилъ. Гляди, теб не пришлось бы этакъ повозить. О, Господи, хоть бы сдохнуть.

Это «хоть бы сдохнуть» онъ выкликнулъ такъ отчаянно жалобно, что мн стало жутко. Очевидно, слово было сказано не зря, а какъ окончательный выводъ о жизни, которая не стоитъ ничего другого, какъ именно только «сдохнуть».

— Не скули, старый чортъ. Дуй тя горой! — крикнулъ солдатъ, шедшій сзади, — и безъ тебя тошно. Диви, кто виноватъ. Самъ виноватъ. Молчи, песъ! Дери тебя дёромъ.

Солдатъ сталъ ругаться матерными словами, жалуясь и проклиная насъ, свою долю и вьюгу.

А вьюга, точно на зло, разгулялась и расшумлась во всю. Воя и плача, она швырялась снгомъ, била насъ и, довольная своимъ дломъ, съ хохотомъ кружилась и плясала въ какой-то фантастично-отчаянной пляск.

Въ воздух всюду, куда ни посмотришь, стояла какая-то срая колеблющаяся муть. Низкое свинцовое небо точно давило и хотло упасть на землю. По сторонамъ дороги торчали «вшки» и росли какіе-то жалкіе кусты вереска. Вдали чернлъ лсъ. Къ этому лсу мы держали нашъ путь. Передовой солдатъ торопливо шагалъ, не оглядываясь. Я не отставалъ отъ него, но старикъ сталъ отставать. Слышно было, какъ другой солдатъ ругалъ его.

Наконецъ, мы вошли въ лсъ. Дорога пошла лучше. Стало тише. Лсъ былъ еловый, строевой; могучія, прямыя, какъ свчи, ели достигали необыкновенной вышины. Втеръ шумлъ по вершинамъ, заставляя ихъ колыхаться и наполняя лсъ какими-то странными звуками: то слышался жалобный скрипъ, похожій на плачъ, то какъ будто кто-то вдали кричалъ и аукался. Сверху падали на дорогу, сшибленные втромъ съ макушекъ, пушистые и мягкіе, какъ вата, хлопья снга, какъ будто кто-то сидлъ тамъ наверху и швырялся ими.

Мы пошли тише. Солдаты закурили. Я хотлъ тоже было свернуть папиросу, но не могъ, пальцы не дйствовали. Увидя это, солдатъ далъ мн свою папиросу и сказалъ:

— На, курни, горе лукавое! Да вонъ и старику дай, ишь онъ замерзъ. Ддъ, замерзъ, что ли?

Старикъ потрясъ головой и какъ-то жалобно ухнулъ, точно филинъ.

Пройдя лсомъ версты дв, мы вышли на поляну, гд стояла сторожка. Проходя мимо, мы увидали бабу-сторожиху, тащившую на коромысл ведра съ водой. Завидя насъ, она поставила ведра на тропку и, сложивъ на груди руки, закачала головой, выражая этимъ качаніемъ и жалость, и состраданіе, и удивленіе.

— Служивенькіе! — крикнула она, когда мы совсмъ поровнялись съ ней, — подьте, родные, въ избу, погрйтесь. — И потомъ, обратясь уже лично къ намъ, она жалобно добавила:- ахъ вы, несчастные арестантики, иззябли, чай, до смерти!..