Мытарства

Подъячев Семен Павлович

— Нельзя, тетка заходить, — сказалъ солдатъ. — Шагай! шагай! — закричалъ онъ намъ.

— Погрться бы… вздохнуть, — вымолвилъ старикъ.

— Придешь на этапъ, нагрешься, — насмшливо сказалъ солдатъ. — Отдохнешь. Ну, маршъ!

Мы тронулись дальше. Баба стояла и качала головой, долго провожая насъ глазами.

XXIII

Лсъ сталъ рдть и, чмъ ближе пододвигались мы къ опушк, тмъ все хуже и хуже становилась дорога. Когда же, наконецъ, мы выбрались изъ лсу,

то увидали, что дло наше совсмъ плохо: дорогу занесло и въ пол видно было только, какъ кружится и воетъ какая-то срая муть.

Передовой солдатъ вязъ въ снгу и злобно ругался. Я, молча, стиснувъ зубы и вооружившись терпніемъ, шагалъ за нимъ, стараясь попадать своими сапоженками въ его слдъ, похожій на слдъ медвдя. За мной поспшалъ старикъ и соплъ, и пыхтлъ, какъ лошадь, везущая возъ не подъ силу.

Такъ шли мы вс четверо, одинаково злые, одинаково недовольные, думая только о томъ, какъ бы поскоре добраться до мста, пость, отогрться и лечь спать.

Дошли до деревни. Въ деревн солдаты дали передышку. Они зашли за общественный «магазей» и сли съ той стороны, откуда не дулъ втеръ, на толстыя бревна, отдохнуть и покурить.

— А похоже, — сказалъ одинъ изъ нихъ, вертя папироску, — не скоро мы доберемся до ночлега. Погода!

— Темно придемъ, — сказалъ другой и, помолчавъ, добавилъ:- Эхъ, жизнь собачья! Води вотъ всякую сволочь, погода — иди.

— Да, — отвтилъ первый, — теперь бы дома, на печк, эхъ-ма!..

Онъ махнулъ рукой и задумался, глядя вдаль.

Мы со старикомъ молчали. Я думалъ о томъ, какъ приду домой, что буду говорить, что длать. Какъ узнаютъ о томъ, что меня пригнали этапомъ, и какъ будутъ надо мной глумиться люди! На душ было горько.

Старикъ сидлъ, согнувшись, разставя ноги, низко опустивъ голову Что думалъ онъ? Вся его согнувшаяся, жалкая фигура изображала молчаливое покорное страданіе.

— Ну, ребята, идемъ! — точно проснувшись, вскочилъ и крикнулъ солдатъ, — сиди не сиди, а идти надо. Пораньше придемъ… айда! Трогай, блоногій.

Мы молча и нехотя тронулись. Дорога пошла въ гору. Втеръ все такъ же дулъ навстрчу и валилъ съ ногъ. Мы шли, согнувшись, жалкіе и маленькіе, борясь, изнемогая и напрягая вс силы, чтобы двигаться, двигаться, двигаться!..

Между тмъ, стало темнть. Декабрьскій день коротокъ. Вдали мутно и неясно чернли кусты, мелкорослый осинникъ, какія-то кочки, и надъ всмъ этимъ стояла и заполоняла собой все больше и больше начинавшая темнть, все та же колеблющаяся муть.

Усталые, перезябшіе и голодные, шли мы, а навстрчу намъ грозно двигалась холодная, темная ночь. И по мр того, какъ она двигалась, на душ длалось жутко и боязно.

— Эхъ, да и запоздаемъ мы здорово! сказалъ солдатъ, шедшій впереди и, оглянувшись назадъ, крикнулъ:- Наляжь, ребята! Прибавь ходу.

— Издохнуть бы! — застоналъ опять старикъ. — Не могу я больше… О-о-охъ, Господи.

— Успешь издохнуть, погоди! — крикнулъ солдатъ, —

а ты не робй, двумъ смертямъ не бывать, а одной не миновать!… «Эхъ, ты, зимушка зима, морозная была»… — заплъ онъ вдругъ высокимъ голосомъ и такъ же сразу смолкъ, точно оборвалъ; похлопывая рука объ руку, онъ зашагалъ впередъ, прибавляя шагу.

XXIV

— Ребята, не робй, огонь видать! — закричалъ передовой солдатъ. — Слава теб, Господи!… село, этапъ, малымъ дломъ помаяться и крышка, отдыхъ.

Дйствительно, вдали сквозь мракъ, мелькали рдкіе огоньки, то пропадая, то опять вспыхивая, какъ звздочки.

— Прибавь ходу! — крикнулъ снова солдатъ, — съ версту осталось, не больше. Запоздали мы здорово, гляди, какъ бы трактиръ не заперли… Вотъ будетъ штука-то, Ивановъ, а?.

— Чай, не заперли, — сказалъ другой солдатъ, — а чайку теперь испить первый сортъ.

— Намъ хлбушка купите! — простоналъ старикъ.

— Хлбушка! — засмялся первый солдатъ, — а ты тоже сть хочешь? Я думалъ, ты совсмъ замерзъ, а ты, на-ка поди, хлба захотлъ… Ладно, — купимъ.

Придя въ село, мы прошли какую-то длинную пустынную улицу, на которой не было никого, кром собакъ, злобно брехавшихъ на насъ, и, свернувъ направо, остановились у какого-то темнаго зданія.

— Контора, — сказалъ солдатъ, — волость, пришли, слава теб, Господи… Ну, и погодку Господь послалъ… Неужли Григорій дрыхнетъ, а?

— Небось, дрызнулъ здорово и спитъ, — сказалъ другой солдатъ, — что ему, гладкому, длается… Ему хорошо… Не съ нашей собачьей жизнью сравнять… Отворяй дверь-то, что ли, — добавилъ онъ, — чего всталъ?.. Небось, не заперто.

Первый солдатъ толкнулъ дверь, и мы слдомъ за нимъ вошли сначала въ темныя сни, а изъ сней уже въ контору.

Здсь принялъ насъ заспанный съ похмлья сторожъ и, долго оглядывая наши трясущіяся фигуры, сказалъ:

— Эхъ вы, дуй васъ горой, вшивые черти!… Вшей только носите… Провалиться бы вамъ, жулье!… Ну, идите, что ли… А, окаянная сила!..

Говоря эти любезныя слова, онъ провелъ насъ въ какую-то темную нору и сказалъ:

— Сичасъ огня дамъ… Посидите покамстъ.

Онъ заперъ дверь, ушелъ и точно сквозь землю провалился. Мы сначала стояли, поджидая его, потомъ сли на полъ и сидли въ темнот, не видя другъ друга и не зная, гд мы находимся.

— Семенъ! — прошепталъ старикъ дрожащимъ голосомъ, — живъ ли, милый?..

— Живъ, — отвтилъ я, — только не знаю, гд сидимъ?

— Гд сидимъ… Въ холодной, надо думать. О, Господи, неужли и на томъ-то свт насъ этакъ мучить станутъ?!… Владычица, холодно-то какъ!

Я молчалъ. Мн слышно было, какъ дрожитъ старикъ, громко стучитъ зубами, ерзаетъ какъ то по полу, стараясь согрть свое старое тло.

— Иззябъ? — спросилъ я.

— Сме-е-ерть!

— Хоть бы огня скоре!

— Песъ его знаетъ, провалился… Пьяный лшманъ…