Мытарства
Шрифт:
Онъ замолчалъ и перевелъ духъ. Я вздрогнулъ. Нелпый разсказъ странно овладвалъ мною, какъ кошмаръ.
— Господи, помилуй насъ гршныхъ! — опять проговорилъ старикъ.
— Что же дальше? — спросилъ я
— Что дальше? Да что: страшно мн стало, вскочилъ я, одлся да поскорй домой, и ничего… не простудился вдь.
Онъ замолчалъ и легъ навзничь. Старикъ тоже легъ. Въ каморк стало тихо. Только слышно было, какъ съ улицы по стекламъ стучитъ сухой снгъ да глухо шумитъ втеръ. Я снялъ пальто и, подостлавъ его, тоже легъ. Но не спалось. Мы вс трое лежали и думали каждый свои думы, и всмъ намъ, кажется, было одинаково тоскливо, постыло и жутко.
— Семенъ! — окликнулъ меня старикъ.
— Что?
— Не спишь?
— Нтъ.
— А ты спи! Спи, я теб говорю!
— А ты что не спишь? — спросилъ рыжій и, обернувшись ко мн, произнесъ:-
— Что жутко? — спросилъ я.
— Такъ, вообще, жить жутко!… Люди-то ужъ больно того…
— Не суди людей, — сказалъ старикъ и опять слъ, — не суди, грхъ!… Не люди виноваты, а мы сами… Мы то нешто лучше, а? Подумай-ка!
Рыжій засмялся и, махнувъ рукой, сказалъ:
— Вс хороши! Чудакъ! Да разв я себя хвалю: я самъ подлецъ; такъ я говорю, вообще… Потому видалъ кое-что на своемъ вку, всего было…
— Что-жъ ты не живешь, какъ должно? — опять сказалъ старикъ, — зачмъ бродяжничаешь? Православныхъ объдаешь…
— Зачмъ, зачмъ!… такъ стало быть, надо!…
— А давно вы такъ-то? — спросилъ я.
— Что?
— Ходите?..
— Да ужъ давненько! — Онъ помолчалъ и, обратившись къ старику, сказалъ: — Я теб, старикъ, скажу, какой разъ со мной случай былъ, и какой я подлецъ есть. Слушай-ка. Жилъ я тогда въ Москв, хорошо жилъ… только пилъ сильно… Какъ я свихнулся и на эту дорогу попалъ, по которой теперь хожу, я вамъ разскажу посл, а теперь вотъ мн вспомнился одинъ случай. Шелъ я, помню, разъ передъ вечеромъ домой по бульвару полупьяный, и попался мн навстрчу человкъ одинъ, не молодой ужъ, одтъ прилично, лицо пріятное и страсть какое грустное… Поровнялся со мной, — а шелъ-то я не по главной алле, а по боковой, въ сторонк, и гуляющихъ здсь не было, — посмотрлъ да и говоритъ мн потихоньку: «Будьте добры, дайте на хлбъ. Не лъ вторыя сутки». Остановился я, посмотрлъ на него, вижу: человкъ не вретъ… И странная мн пришла мысль въ голову, странная и ужасно подлая! Захотлось мн унизить этого человка и посмотрть, что изъ этого выйдетъ…
Досталъ я три рубля, показалъ ему и говорю: «вотъ, говорю, я вамъ отдамъ эти три рубля, если вы встанете на колни и сапогъ у меня поцлуете»… А самъ эдакъ ногу впередъ выставилъ…
…Посмотрлъ онъ на меня, трясутся, вижу, у него губы и поблднлъ весь; подумалъ, подумалъ, вижу, трудно ему, борется… однако, кончилъ тмъ, что опустился на колнки и поцловалъ сапогъ… А я его эдакъ будто нечаянно по носу сапогомъ-то чикъ! — Извини, говорю, не нарочно. Отдалъ ему деньги… Взялъ онъ и говоритъ: «Мужикъ ты»! Такъ это меня взорвало… «А вотъ, говорю, хоть и мужикъ, а деньги-то ты у этого мужика ваялъ да еще и ногу поцловалъ.» — «Мн, говоритъ, жрать нечего. Не я цлую, а голодъ. У меня, говоритъ, жена, дти, мать слпая». — Эка штука, отвчаю, мн кабы и жрать нечего было, такъ я бы и то не сталъ этого длать, что ты сейчасъ сдлалъ… вотъ теб и «мужикъ»… А ты дворянинъ, что ли?.. Плюю я на тебя…
И пошелъ отъ него прочь… Только слышу, догоняетъ онъ меня… Сопитъ, какъ запаленная лошадь.
— На, говоритъ, возьми свои деньги назадъ… Стыдно теб, когда-нибудь будетъ… вспомнишь, мерзавецъ, это. — «Что-жъ, говорю, давай. Я ихъ вотъ на землю брошу, а ты поднимешь». — Подлецъ ты, говоритъ, мерзавецъ. Ты самъ поднимешь… — и швырнулъ деньги на землю. — Нагнулся я, поднялъ и говорю:
— «Задаромъ ногу-то, значитъ, поцловалъ». — Засмялся и пошелъ отъ него прочь. Отошелъ шаговъ десять, оглянулся, стоитъ онъ, смотритъ на меня. Остановился я и крикнулъ ему: — «А жена-то съ дтишками все-таки не жрамши будутъ»!… и пошелъ, не оглядываясь… Хорошъ эпизодецъ, а?..
Онъ замолчалъ и посмотрлъ на насъ. Я ничего не сказалъ, а старикъ подумалъ и сказалъ:
— Нашелъ чмъ хвастать… Подлецъ и есть!
— Ну то-то же! Да мало ли, — началъ опять рыжій, — что со мной бывало и что я продлывалъ, пока не попалъ на свою настоящую точку… Я давеча говорилъ вамъ, — обернулся онъ ко мн,- что у меня отецъ строгій былъ, бывшій крпостной… Понятія у него самыя дикія были. Хамъ, однимъ словомъ, съ ногъ до головы, царство ему небесное, не тмъ будь помянутъ. Жилъ я у него лтъ эдакъ до двадцати трехъ и надолъ ему до смерти… Видитъ онъ, что я длать ничего не хочу, а только книжки читаю, да барина изъ себя корчу, прогналъ меня. Говоритъ: «Ступай отъ меня ко всмъ чертямъ. Не стану я тебя держать… Добывай себ хлбъ. Можетъ, узнаешь, какъ люди живутъ, очухаешься». Далъ мн деньжонокъ и того… выставилъ! — «Ищи, говоритъ, мсто. Люди ищутъ, находятъ». — Ну, отправился я въ Москву, кое-какіе знакомые
— Болтай ужъ, коли затялъ! — отозвался старикъ и добавилъ: — ври, Емеля, твоя недля!
— Я. братъ, не вру, а правду говорю. Ну ладно. Слушайте.
Онъ опять слъ, прислонившись спиной къ стн, и заговорилъ
XX
— Есть россійская гадкая поговорка: «деньги не Богъ, а милуютъ больше»… Въ большой мод эта поговорка. Вотъ, соображаясь, такъ сказать, съ этой поговоркой, я и жилъ, т. е. исключительно жилъ для денегъ… выше и лучше ихъ для меня ничего не было… Хорошо-съ. И вотъ, когда у меня такія понятія были, сошелся я съ двушкой, впрочемъ, даже и не съ двушкой, а съ двочкой, ей еще и шестнадцати не было… Сваха-то та, про которую говорилъ, свела меня съ ней… Стоило мн это удовольствіе рублей… ну, десять, т. е. свах въ зубы за хлопоты.
…Помню все это дло въ праздникъ было, на Рождеств, на третій, кажется, день. Былъ я у свахи въ гостяхъ съ товарищемъ; ну, пили, много пили и вдругъ, понимаете, приходитъ эта двушка… все это сводня раньше подстроила. Просилъ я ее. Робкая такая, вижу, двушка… краснетъ… жмется, говорить боится… А хорошенькая, прелесть! Упросилъ я ее посидть съ нами… винца предложилъ… Не хочетъ… приставать сталъ выпить… И сводня говоритъ: «Да выпей, говоритъ, Груня!… Рюмочку-то ужъ авось ничего… Обручъ съ тебя отъ нея не соскочитъ» — «Да я, отвчаетъ, не пила отъ роду.»- «Ну что-жъ такое, а ты выпей, не хорошо ломаться передъ кавалерами».
Послалъ я кухарку за портвейномъ, за виноградомъ, вообще за лакомствомъ… и, понимаете, ухитрился ей въ рюмку портвейну водки влить на половину. Выпила она, выпила потому, что боялась не выпить. — «Какъ же, молъ, вдь просятъ». — Есть такія натуры и среди нашего брата мужчинъ, которые отказаться не могутъ… безхарактерность это, что ли?.. Ну-съ, выпила она и того, готова, опьянла… Много ли ей, цыпленку, надо. Я еще подлилъ… «Чокнемтесь, говорю, за того, кто любитъ кого». Эдакой вдь саврасъ былъ!… Она только смется и розовенькая такая сдлалась — чудо! Выпили еще… Сдлалась она совсмъ готова. Шепчетъ мн сваха въ ухо, какъ злой духъ: — «Теперь ваше дло, не звайте»!… Поднялся я съ дивана и говорю: пойдемъ теперь, Груня, въ манежъ. — «Ахъ, что вы, говоритъ, стыдно». — Надлъ я на нее безо всякихъ разговоровъ пальтишко ея старенькое, взялъ за руку, вывелъ на улицу, нанялъ извозчика и того… въ номера…
Проснулся по утру, гляжу: сидитъ она на кровати, голову руками обхватила и рыдаетъ, волоса у ней, какъ ленъ, растрепались, а тло все такъ ходуномъ и ходитъ. — Объ чемъ ты? — спрашиваю.
Ничего она не отвтила, только затряслась еще шибче да сквозь всхлипыванья, какъ малый ребенокъ, лепечетъ: «Мамочка, мамочка, ахъ, мамочка». — Лежу я, руки подъ голову подложилъ, поглядываю… жду, что будетъ… И вдругъ, понимаете, мн захотлось ее еще больше унизить — «Будетъ теб, говорю, чего ты ревешь-то? Не первый чай разъ?.. Давай-ка выпьемъ! — Посмотрла она на меня… А рожа у меня въ т поры нахальная была: румяная, гладкая… Посмотрла да и говоритъ: — А мн сказывали, что вы добрый!.. — „А чтожъ, злой, что-ли»? — Не честный… за что вы меня обидли? — А ты зачмъ шла, дура? Вотъ позову сюда кого надо, да желтый билетъ и дамъ.