Мытарства
Шрифт:
Посмотрла она на меня, помолчала да и говоритъ — ни дать, ни взять, какъ тотъ человкъ на бульвар, которому я трешницу далъ: — «Подлецъ ты! Рыжая твоя морда безстыжая»!.. — А, такъ ты вотъ какъ, говорю, хорошо же! Вотъ я сейчасъ позвоню. Скажу лакею, чтобы призвалъ кого надо.
Взялъ да и позвонилъ. Она какъ заплачетъ! Такъ и упала на подушки… Вошелъ лакей. — «Принеси говорю, водки».
Ушелъ онъ. Подняла она голову, глядитъ на меня. — Зачмъ вы, говоритъ, за водкой послали?..
— А теб какое
— акъ я.
— Молчать! — говорю. Заставлю тебя пить и будешь пить!. А ты, небось, струсила… Думала насчетъ билета.
— Ничего я, отвчаетъ, не струсила, а совстно мн, что съ такимъ человкомъ сошлась.
— Съ какимъ это человкомъ?
— Съ нехорошимъ… У меня мамочка есть… Господи, кабы узнала!..
— Дура, говорю, мы вмст теперь жить станемъ… Я человкъ умный, со мной не пропадешь. Чмъ занимаешься?
— Портниха.
— У хозяйки живешь?
— Да.
— Сколько получаешь?
— Пять.
— А сейчасъ при теб деньги есть?
— Есть.
— Сколько?
— Полтора рубля.
— Давай!
— Зачмъ?
— Давай!… надо… Жалко?
— Это у меня на платокъ.
— Давай!… Надо же за номеръ отдать… Не стану я одинъ платить… За всякую шкуру да плати… Я деньги-то трудомъ добываю, не такъ, какъ ты… затылкомъ наволочки стираешь…
Заплакала она опять. Кошелекъ, однако, достала, вынула изъ него деньги…
— «На, говоритъ, только отпусти меня, Христа ради»!
Онъ замолчалъ и потупился. Лицо его какъ-то потемнло. Онъ сжалъ кулакъ и стукнулъ имъ по койк такъ, что задрожали доски.
— Давно все это было, — заговорилъ онъ, — но какъ вспомню — гадко мн станетъ, точно кто-то по голому тлу щеткой проведетъ… б-ррры!… Ну, ладно… Просится она… Что-жъ, спрашиваю, противенъ я теб?
Молчитъ. Я опять: «противенъ»? Молчитъ. Тутъ лакей вошелъ, принесъ водку. Всталъ я, одлся… налилъ рюмки.
— «Пей! — говорю.
— Не могу!
— Пей, шкура, убью!
— Оставьте меня, говоритъ, Христа ради! Я бдная… за что обижаете? Господи, Господи! Ахъ я, дура, несчастная!..
— Пей, сволочь, а то на голову вылью! Плачетъ она.
Христа ради проситъ, чтобы отпустилъ ее. Взялъ я рюмку и, понимаете, какъ плесну ей въ лицо водкой.
— Врешь — не пьешь, махонькую пропустишь!
Закрыла она лицо руками. Стою я, гляжу на нее и вдругъ, понимаете, захотлось мн по другому надъ ней помытариться. Думаю: что будетъ?.. Опустился я передъ ней на колни:
— Груня, прости… не по злоб я… прости!
Ноги у ней съ пьяныхъ-то глазъ цлую. Сла она… глядитъ на меня, какъ безумная… Глядла, глядла, потомъ, знаете, положила руку свою ко мн на голову, гладитъ, какъ ребенка, а сама говоритъ:
— Что вы? что вы? Мн стыдно!
А я, вотъ истинный Господь, не вру, какъ заплачу вдругъ… понимаете, словно оборвалось у меня
Онъ опять замолчалъ и, торопясь, трясущимися руками свернулъ папироску и, закуривъ, продолжалъ:
— Ну, и того… полюбилъ я ее съ той поры… Но только полюбилъ себ на муку, а ужъ про нее и говорить нечего… Привязалась она ко мн, какъ собака… вся мн отдалась и душой, и тломъ… Стали мы съ ней жить вмст на одной квартир… Машинку я ей купилъ швейную… Работать она стала… Прожили мы съ ней такъ ладно около года, потомъ все пошло подъ гору, къ чорту. Началось съ того, что сталъ я ее ревновать… Глупо, дико ревновать… мучить сталъ… ругать сталъ… бить… Напьюсь пьяный и ну придираться… Кусать ее начну… по щекамъ бить… плеваться… а она молчитъ! Это молчаніе-то ея еще больше меня бсило. Точно каменная… Смотритъ только, какъ пришибленная… Скажетъ иногда, впрочемъ: «помру я скоро… избавлю тебя».
Онъ провелъ рукой по лицу и, переведя духъ, началъ опять говорить.
— Да, скоро это случилось: пить я сталъ сильно… развратничать… самъ подлости длаю, а ей запрещаю изъ дому лишній разъ выйти… Денегъ не стало хватать мн… воровать началъ… Разъ цапнулъ сотню цлую и попался: увидали… Хозяинъ все не врилъ… Да пришлось поврить. — «Подлецъ ты, говоритъ, а я думалъ — честный. Хитрая ты, бестія»… Ну, понятное дло, прогналъ меня съ позоромъ въ шею изъ магазина. «Надо бы, говоритъ, тебя подъ судъ, да ужъ чортъ съ тобой, не хочу связываться!»
…Сталъ я мста другого искать… Нтъ мста!… Ей не сказываю… Злость на меня напала: и всю эту злость свою я на нее выливалъ, какъ помои на паршивую собаку…
Однако, стала она догадываться, что безъ дловъ я. Иногда спроситъ: «Ну какъ ты съ хозяиномъ»? — А теб какое дло? — отвчу. Денегъ нтъ… что длать? Началъ вещи таскать — закладывать… Заложу, а деньги пропью… и чмъ больше пью, тмъ мн гаже все… Особливо утромъ… мука!… Пьяный я вообще не покойный, гадкій, страшный. Ухаживаетъ она за мной, разднетъ, уложитъ… «Да, чортъ тебя возьми, кричу ей, съ твоимъ ухаживаньемъ-то!… бей меня! ржь! кусай! только не ухаживай, Христа ради!»
…Очумлъ… Допился до кошмара… Лежу ночью, вдругъ слышу въ ухо мн кричитъ кто-то: «Степановъ! Степановъ! Степановъ»! — страшно громко… Ужасъ! Наконецъ, нечего стало закладывать… и не на что пить… Вотъ тутъ-то я за нее и принялся, т. е. понимаете, цлыхъ почти два года, до самой ея смерти, кормила она меня, поила, обувала и одвала… Билъ я ее… охъ, какъ я билъ ее, вспомнить страшно! Смертнымъ боемъ билъ! Да… терпла вдь… Цлый день работаетъ… ночь работаетъ… Надо за квартиру отдать… жрать надо… мало ли, что надо… папиросъ мн надо… водки… безобразіе, однимъ словомъ!