Мытарства

Подъячев Семен Павлович

Онъ посмотрлъ на меня, помолчалъ и, почесавъ до колна обнаженную ногу, продолжалъ:

— Варваръ!… А то разъ кошку убилъ, т. е. не убилъ, а такъ только спину ей перешибъ: рыжая такая, помню, кошка сидитъ около дровъ, грется на солнышк… Взялъ я палку, подкрался — разъ ее! Только хрустнуло, хотла было она вскочить, не можетъ. Какъ замяучитъ! И все рвется: побжать хочетъ, а не можетъ: хребетъ я ей перешибъ.

Онъ опять замолчалъ и вопросительно посмотрлъ на меня, ожидая, что я скажу на это. Я молчалъ, думая: зачмъ это онъ говоритъ?..

Онъ вдругъ прищурилъ глаза и, громко засмявшись, сказалъ:

— Глупости я говорю. Не правда ли? И къ чему весь этотъ разговоръ?

— Не знаю! — сказалъ

я.

— А потшиться-то, воскликнулъ онъ, — эхъ, синьоръ, надо же вдь какъ-нибудь. Я люблю…

Онъ опять разсмялся, и все лицо его покраснло отъ этого смха. — Слушайте-ка, какую я вамъ исторійку про себя разскажу. Пришло мн на умъ, вспомнилъ я, лежа тутъ. Хотите, — разскажу?

— Говорите, коли не лнь.

— Ладно, посмиваясь, началъ онъ: — Было мн лтъ эдакъ 19-ть… Жилъ я тогда у родителя своего, теперь онъ покойникъ, дай ему Богъ всего хорошаго. Лодырничалъ, жилъ, ничего не длалъ. Надо вамъ сказать, меня отдавали въ науку, да не вышло дло: выгнали за неспособность, а по правд сказать — за лнь. Ну, куда-жъ дться? Явился къ родителю. — «Живи, говорилъ, сукинъ сынъ. Пастухомъ будешь». — Сталъ жить… Надо вамъ замтить, что родитель мой жилъ у одного барина въ имніи управляющимъ… Строгій былъ человкъ, изъ бывшихъ крпостныхъ холуевъ, понятія у него самыя дикія были. Ну, можете представить, какая моя жизнь была. А у барина, надо вамъ сказать, тоже сынокъ былъ въ моихъ-же годахъ и такой-же оболтусъ, какъ и я. Сошлись мы съ нимъ. Научился я отъ него кое-чему. Н-да! Научился! И, видя его жизнь сладкую, озлобился… Думаю: вдь не дурне же я его, а почему-же такая разница? И возненавидлъ я жизнь свою, опостылло мн все какъ-то. Дома на меня никто не обращалъ ни малйшаго вниманія, родитель такъ и звалъ: «лодырь». Можете понять, какъ мое самолюбіе страдало… Терплъ я, сторонился, въ лсъ убгалъ, въ рожь, цлые дни въ лсу проводилъ. Возьму изъ барской библіотеки романъ какой-нибудь и уйду. Особый какой-то міръ у меня сложился, и жилъ я въ этомъ мір одинъ со своими думами. А ихъ, думъ-то, было много, много!..

…Лтомъ мн вообще хорошо было. Любилъ я природу. Да, по совсти сказать, и теперь люблю. И теперь мое заскорузлое сердце дрожитъ, когда я иду одинъ гд-нибудь полемъ, лтнимъ днемъ, жаворонки поютъ. трава шепчется. Да… Ну за то зимой плохо мн было: все дома, уйти некуда, ругань, попреки. И тосковалъ же я!

…И вотъ однажды, какъ сейчасъ помню, было это въ самый крещенскій сочельникъ, ршился я ни больше, ни меньше, какъ покончить съ жизнью… Странно какъ-то было. Точно задумалъ уйти куда-нибудь на прогулку, а не на тотъ свтъ. Да у меня, впрочемъ, все странно! — добавилъ онъ и провелъ рукой по лицу.

— Утромъ ушелъ изъ дому такъ, куда глаза глядятъ, мятель была, втеръ, холодъ. Отошелъ верстъ шесть, не замтилъ какъ, опомнился, посмотрлъ кругомъ, — налво поле, направо кусты оршника. И пришла мн вдругъ, понимаете, мысль сойти съ дороги, отойти шаговъ двадцать и лечь въ снгъ. Схвачу, думалъ, горячку, проваляюсь недлю и капутъ. А когда, думалъ, помирать буду, когда соберутся около меня родные, я имъ и скажу, отчего помираю. Нате, молъ, вамъ!..

…Ну ладно, такъ я и сдлалъ. Отошелъ съ дороги въ сторону, снялъ полушубокъ, снялъ куртку, поднялъ рубашку и легъ въ снгъ лвымъ бокомъ. И вотъ, когда легъ, то вдругъ подумалъ, что это я такъ себ только длаю, т. е. тшу себя, и что это ничего не значитъ, и что не простужусь я.

…Собственно-то говоря, когда думалъ я еще только лечь въ снгъ, такъ ужъ эта мысль сидла въ голов моей. Но зачмъ-же, спрашивается, я такъ длалъ?.. Помню, когда я ложился въ снгъ и легъ съ цлью простудиться, то не думалъ вовсе о простуд, а совсмъ о другомъ думалъ. Я думалъ, что у меня въ лвомъ тепломъ сапог стелька протерлась. Потомъ, помню, взглянувши на дорогу, я подумалъ, что хорошо

бы, кабы по ней, т. е. по дорог-то, похалъ сейчасъ генералъ или князь какой нибудь, который бы увидалъ меня, слзъ бы съ саней и, подойдя ко мн, спросилъ бы: «что вы тутъ длаете?» А я приподнялся бы и сказалъ: а вамъ какое дло? Убирайтесь къ чорту!… Ерунда какая, а?

Онъ помолчалъ, свернулъ папиросу и слъ на койк, прислонившись спиной къ стн и сложивъ ноги калачемъ, по-турецки.

— Посл этого, — началъ онъ опять, — мои мысли постепенно перешли на то, какъ я заболю, какъ станутъ ухаживать за мной, плакать, а я скажу: «Вотъ какъ помираю, такъ плачете, а то говорили: чтобъ ты издохъ»!..

…Передъ смертью, думалъ я, хорошо бы взять листъ бумаги и написать что-нибудь въ род: «вырыта заступомъ яма глубокая», или «милый, другъ, я умираю». Для того написать, чтобы сказали посл моей кончины: «Господи, какой онъ челоикъ-то былъ славный и умный какой былъ, а вотъ не умли мы цнить его, и померъ».

…Говорятъ такъ, а я будто мертвый-то все это слышу, и мн это очень нравится. Въ комнату, гд лежу я, народъ ходитъ, глядятъ на меня, иные говорятъ: «Ишь, какъ живой лежитъ». Старикашка Блоха, обыкновенно занимавшійся чтеніемъ псалтири надъ покойниками, стоитъ неподалеку отъ меня и читаетъ какъ-то въ носъ слова псни царя Давида: «въ беззаконіяхъ зачатъ есмь и во грсхъ роди мя мати моя». Все это я слышу.

…Днемъ мн лежать очень весело, а ночью, наоборотъ, скучно. Въ комнат сдлается тихо, тихо. Блоха почитаетъ, почитаетъ и замолчитъ, засопитъ носомъ, опуститъ голову, потомъ вдругъ опомнится, тряхнетъ головой, перекрестится, взглянетъ съ испугомъ въ мою сторону и опять начнетъ торопливо читать что-нибудь. За печкой ему вторитъ сверчокъ, за стной тикаетъ маятникъ нашихъ огромныхъ старинныхъ часовъ, однообразно и настойчиво, рдко, точно выговариваетъ кто глухимъ голосомъ, считая: разъ! два! разъ! два!

…Но вотъ, я пролежалъ двое сутокъ. Завтра, значитъ, хоронить станутъ. Утромъ пришелъ попъ, стали съ дьячкомъ служить панихиду. Народу въ комнату набилось много, и у всхъ свчи горятъ и такъ-то отъ этихъ свчей душно!… Вотъ кончилась панихида, стали подходить ко мн прощаться, нкоторые плачутъ. Вотъ и Блоха лзетъ и сильно отъ него водкой разитъ. Потомъ подняли гробъ, понесли вонъ. На порог, слышу, говорятъ: «тише тутъ, не заднь краемъ». Принесли въ церковь, отслужили обдню, отпли, стали снова прощаться, цлуютъ, а я думаю: вотъ оно послднее-то лобзаніе!..

Вотъ закрыли гробъ крышкой; слышу: Андрюшка Гусакъ шепчетъ кому-то: «гд молотокъ-то? Давай!» Застучали молоткомъ по гвоздямъ. Одинъ гвоздь не попалъ въ край гроба, а проскочилъ внутрь и воткнулся въ подушку, на которой лежитъ голова моя. Кончили, понесли на кладбище. Слышу, опускаютъ въ яму. Слышу — говоритъ батька: «земля бо есть», и вслдъ за этимъ ударилась въ крышку первая брошенная имъ горсть земли, закапываютъ! Сначала шибко стучитъ земля, а потомъ все тише и глуше. И вотъ, наконецъ, тишина, ужасная тишина, мертвая тишина! Вотъ когда конецъ-то!.

Онъ замолчалъ, что-то думая. Лежавшій на полу старикъ завозился и слъ, упершись локтями въ колни.

— Господи, помилуй насъ гршныхъ! — глухо проговорилъ онъ.

— Лежу я, — снова началъ рыжій, — долго лежу, и вотъ начинаютъ появляться черви въ гробу. Откуда они берутся — не знаю, только я чувствую какъ они ползутъ по моему тлу, холодные, мокрые, скользкіе, ббрр!… Много ихъ и все разные: толстые, тонкіе, длинные, короткіе, и вотъ вс они начинаютъ точить мое тло, вотъ всего они меня съли, кости одни остались, черепъ лежитъ, ощеривъ зубы; вотъ рухнула на меня земля и придавила, кости отскочили одна отъ другой, и черепъ лежитъ уже не навзничь, а на боку, и страшно глядятъ дв дыры, гд были когда-то глаза, въ черную холодную землю! О-охъ!..