Мышка Йоле (книга первая)

Слынько Елена

(Фридрих Ницше)

Йоле находилась в глубочайшем эмоциональном ступоре и никак не реагировала на попытки окружающих вывести из него. Лежала, отвернувшись к стене не открывая глаз, пока не оставалась одна. Когда все уходили, то пыталась рассмотреть, где же находится, получалось с огромным трудом. Стоило напрячь глаза, как начинала дико болеть голова. Видела лишь силуэты чего-то на светлом фоне стен. Почему стены стали белыми? Почему тепло? Почему никто не кричит и ей уже не больно? Почти не больно. Слишком много вопросов. А если это просто новый этап, новая идея как её заставить говорить? Не получилось по-плохому, и решили изменить тактику? Хорошие и очень плохие? Нет, это голоса других людей и почему-то они ей смутно знакомы. Кто мог её увезти оттуда? Увезти откуда? Зачем? Никто из её знакомых не знал где она. Не знала и она сама. Сон, бред или уже переход в другой мир? Нужно сконцентрироваться и разобраться, или расслабиться и пусть всё идёт как идёт, хуже ведь уже не может быть.

Она всё слышала и не понимала, что это за люди вокруг пытаются ей помочь, и зачем? Жить не

хотелось вообще. Хотелось пить, постоянно, но попросить не решалась, потому что это был бы уже контакт. А раз пойдёшь на контакт, потом не сможешь остановиться. А ей не нужны никакие контакты. И она терпела, облизывая сухие губы сухим языком. Чуть погодя и пить уже не хотелось, а её начали заставлять это делать. Она давилась каждым глотком. Хотелось выпить весь Байкал, но не могла толком проглотить и каплю. Лёжа, даже если немного приподнимают голову, пить сложно и горло стягивало как судорогой. Сплошная несуразица, чушь собачья!

Потом стало ещё непонятнее. Кто-то, бережно держа голову, отмывал волосы и очень осторожно их расчёсывал. Чьи-то мягкие руки разминали мышцы и протирали тело тёплой и приятно пахнущей тканью. Йоле попыталась сопротивляться, но голос пожилой женщины уговаривал, успокаивал, убаюкивал. Полная противоположность того, что было. Но этого ведь никак не может быть! Йоле очень хорошо помнила другой женский голос. Резкий, хрипловатый женский голос, после команд, которого была боль или темнота и бетонный пол.

Видеть кого-либо, особенно Вельдена, невыносимо, вернее не видеть, а слышать и чувствовать. Она сразу его узнала по голосу, по прикосновению горячих и нежных рук, губ, по энергии, исходящей от него. Или ей так просто хотелось? И вправду очень хотелось. Неужели желание было столь сильным, что материализовалось? Не может быть! Так не бывает! Стала прогонять назойливое видение, но оно не подчинялось ей. Эрик, как, назло почти всё время рядом, но его не может быть здесь. Когда он исчезал, появлялись Лиза или Валера. Лизка плакала или злилась. После них появлялись другие, незнакомые, но такие же заботливые люди. А может ей мерещилось в бреду? Какой-то жутко извращённый бред получался. Почему люди, которых она так сильно хотела видеть рядом, но не могла, потому что сбежала от них, обидев или обидевшись на них, появляются так реально? Почему, если это не на самом деле, не появились папа с бабушкой? Вся её жизнь после смерти отца проходила на автопилоте, в какой-то нереальной туманности с редкими проблесками света, когда была цель, а теперь тем более, потому что цели больше нет. Она давно уже вообще не различала бред и реальность, чувствовала себя иногда выбирающейся в мир людей из параллельной вселенной кошмара за очередной порцией разочарования и боли.

Йоле открыла глаза и сообразила, что это не очередной сон, повертев головой и далеко не сразу сфокусировав взгляд. Видела предметы размыто, но уже гораздо лучше. Всё-таки её старания не прошли даром. В палате полумрак, только мигают огоньки аппаратов, и проходит немного света из коридора через матовое стекло закрытой двери. Она приподнялась на локтях и упала обратно. Голова немилосердно кружилась и болела, в висках долбило целое осатаневшее семейство дятлов, от малейшего физического усилия тело покрывалось холодным липким потом и мурашками. Приподнялась снова, заставила себя пересилить подкатившую дурноту и дрожь в руках. Ей обязательно нужно встать и немедленно. Глаза уже привыкли к неясному свету, и Йоле рассмотрела, что кроме неё в палате никого нет и очень тихо. Значит ночь. Она осторожно встала, держась обеими руками за край кровати, и обнаружила, что одежды нет вообще. Хреново. Оторвала от себя датчики и аппараты начали истошно пищать и мигать, как новогодние ёлки. Вытащила катетеры из вен, зонд, закуталась в простыню. Добралась до двери. На вешалке висел белый халат. Надевать его, не было времени, просто как смогла, накинула на плечи и босиком, держась за стену, выбралась в коридор. Стены качались и то расходились в разные стороны, то сбегались, оставляя узкую щель, пол колебался, как гладь моря в штиль. Рядом оказалась другая дверь, и Йоле не раздумывая, ввалилась туда. Наткнулась на какие-то палки, чуть не упала. Но искать выключатель и тем более включать свет, было бессмысленно и небезопасно. Решила постоять так, пока те, кто прибежит на писк аппаратов, не уйдут дальше. В коридоре поднялся шум. Люди бегали и переговаривались, но в подсобку пока не додумались заглянуть. Стоять, прислонившись к стене, получалось неплохо, но как только она задумалась о том, что будет делать дальше, ноги затряслись, отказываясь подчиняться. Йоле твёрдо решила, что не останется здесь. Почему? Потому что так надо, потому что ничего хорошего и тем более чуда не будет. Потому что её всё равно убьют, а облегчать работу убийцам она не будет, тем более что могут пострадать случайные невинные люди, незнакомые или знакомые коллеги, пытающиеся её спасти. Отсюда просто необходимо немедленно уйти и всё. Если честно, то она вообще не представляла в какой больнице находится и в каком городе, надеялась, что всё-таки в своём. Единственное – не в больнице скорой помощи, где работала до похищения, это точно. Мысли выбивали из колеи решимости и лишали последних сил. Поэтому соображать будет по ходу или инстинкты включатся. Интересно, она раньше никогда не задумывалась, что усталость от мыслительного процесса может выражаться и в чисто физической форме.

Тихонько приоткрыла дверь и посмотрела в щёлку. В коридоре тоже полумрак и уже никого нет. Во всех больницах в отделениях, существует как минимум два входа в противоположных сторонах по правилам пожарной безопасности. Освещённая большая дверь в конце коридора явно вела в холл, а значит ей не туда. Йоле по стеночке пошла в обратную сторону, зажав вену рукавом халата, из которой продолжала сочиться

кровь, чтобы капли на полу не выдали её. Оторвать плечо от стены нельзя, голова кружилась и ноги подгибались, но передвигаться можно только так, пусть и со скоростью городского автобуса в час пик или слизняка по горячему асфальту. Представила себя таким слизняком под июльским солнышком и улыбнулась, очень похожее сравнение получилось. За углом увидела служебный грузовой лифт и дверь, по всей видимости, на лестницу. Подумала, что если воспользуется лифтом, то лучше было вообще не вставать. Собрав остатки сил, пошла по ступеням наверх. Господи, сколько же здесь этажей?! Просто небоскрёб какой-то, а оглянулась и поняла, что одолела всего один пролёт. Она уже выбилась совсем из сил, когда услышала топот бегущих ног над головой. Кто-то спускался и бежал прямо на неё. Нет, она не может так глупо попасться. В углу толстая вертикально идущая труба, наверное, мусоропровода. Йоле забилась за неё и перестала дышать. Мимо промчался человек в развевающемся белом халате. Как будто что-то почувствовал и остановился на пол пролёта ниже площадки, где затаилась беглянка. Обернулся вполоборота, прислушался, тряхнул головой и побежал дальше. Йоле стало совсем плохо, она узнала в человеке Эрика Вельдена, от которого хотела бы находиться как можно дальше, желательно в противоположной точке земного шара, а лучше – Вселенной. Значит, ей не мерещился его голос. Почему он здесь? И главное – где здесь? Валерка же говорил, что Эрик уехал из страны. Или она оказалась за границей? Чушь полная! Но это уже слишком реалистичный глюк, а если это на самом деле? Йоле, как и он помотала головой, чуть не грохнувшись, прогоняя глупейшую мысль вернуться выяснить с ним всё раз и навсегда, и поползла дальше наверх. Почему наверх? Потому что внизу её очень быстро обнаружат. Потому что туда помчался Вельден. Но бедолага не предполагала, что и на лестнице есть камеры, просто человек, который должен смотреть на них, сейчас внимательно просматривал мониторы камер других мест наиболее вероятных для её нахождения – в отделениях и холлах, лифтах. Наблюдатель видел, на записи как она встала, как шла к выходу из палаты, а потом просто пропала. Он сразу переключился на другие камеры, не дождавшись её появления в коридоре из бытовки. Ей тупо повезло или нет.

Вот и дверь на крышу или чердак, лучше бы на чердак, там больше шансов спрятаться. Главное немного переждать, а потом найти любую одежду и сбежать домой. Только бы дверь была не заперта. Она нажала на ручку, и дверь не открылась, но на крючке рядом висел ключ. Йоле задохнулась от порыва холодного ветра с каплями дождя. Дверь вырвало из рук и оглушительно грохнуло об стену. Ленка вывалилась на крышу, больно ударившись боком, и ногой захлопнула дверь, с трудом вставила ключ в скважину, повернула.

Теперь доползти до края и найти пожарную лестницу. Приподнялась на руках, осмотрелась. Крыша казалась бескрайней в темноте, скудно прореженной светом уличных фонарей. Парапет далеко, но это не важно, главное его видно. После заточения, она видела только в полумраке, а свет причинял невыносимую боль. Йоле тряслась от холода, и очень сильно болел левый бок, нога в повязке одеревенела. Лужи, пронизывающий ветер и дождь со снегом – всё против неё. И тогда она заплакала, лёжа под тёмным небом и ледяным дождём. Столько усилий и всё напрасно. Зачем её вытащили! Она категорически не хотела жить, не видела смысла своего дальнейшего пребывания на этом свете в этой жуткой реальности. Маленькая, так и не успевшая повзрослеть, девочка, уставшая от потерь, постоянной борьбы, от предательства и дикого одиночества, пустоты в том месте, где у нормальных людей находится душа.

Душа человеческая как щенок-подросток сенбернара. Восторженная, огромная, наполненная солнечным светом, когда человека любят и он любит. Тогда хочется поделиться со всем миром искренним теплом этой души, виляя хвостиком и прыгая. Наверное, поэтому у детей такие чистые и яркие глаза. Но это состояние длится совсем недолго. Чем более открытая и светлая душа, тем тяжелее и страшнее ей бывает. Несправедливость, обиды, плевки делают душу ещё более ранимой, беззащитной, растерянной. Она хочет нести радость, а её вынуждают прятаться за разными масками, чтобы просто выжить. Она, бедняжка забивается в самый дальний уголок своей конуры и тихонько скулит от страха за тех, кто плюёт в неё. А потом случается перелом. И из конуры вылетает озлобленный зверь, готовый порвать любого, для которого имеют смысл лишь разорванные кровоточащие глотки обидчиков; либо хамелеон, способный подстроиться и выжить в любой ситуации; либо существо, почти утратившее душу, тень человека, сломленного и уничтоженного. Редко из конуры выходит окрепшая и закалённая душа, но такую уже невозможно перетащить ни в какую сторону, она идёт только своим путём. Йоле чувствовала, что от неё ещё что-то осталось, но это что-то болело и выло в голос так, что лучше бы его не было!

Йоле доползла до вентиляционной шахты, села, прислонившись спиной к стене. Злой ветер кидал ледяные капли с пригоршнями мокрого снега прямо в лицо. Вряд ли она удержится на пожарной лестнице хоть минуту и вообще сможет её найти. Всё так глупо и неправильно. Старалась жить всегда, по совести, как учил и жил отец. И что? Все родные мертвы, друзей и любимого человека сама оттолкнула. Нельзя войти в одну реку дважды. Впереди – тьма.

Ручка двери судорожно задёргалась. Послышались громкие мужские голоса и возня, потом грохот выбиваемого железа. Отчаяние придало ей сил встать и почти подойти к невысокому парапету. Оставалось сделать каких-то пару шагов. Всю крышу залил невыносимо яркий свет прожекторов, вызвав дикую боль в голове и совершенно дезориентировав отчаявшуюся беглянку. Порыв ветра сорвал с неё халат и тот полетел вниз с крыши, как подбитая птица, судорожно махая рукавами, пытаясь взмыть в небеса. Она сделала ещё шаг и наклонилась вперёд, надеясь, что край близок. Но чьи-то очень сильные руки схватили в охапку: