Мышка Йоле (книга первая)
Шрифт:
В ортопедии пришлось задержаться подольше и провести хирургический разбор предстоящей операции, потом коррекцию послеоперационной реабилитации больного вместе с Королёвым, поступившего с неправильно сросшимися костями голени после сложного многооскольчатого перелома. Парню семнадцати лет грозила инвалидность и постоянные боли. В краевой больнице предложили съездить в ортопедический центр в городе Кургане, за свой счёт или готовиться к ампутации. Шансы спасти ногу были, но после перелома прошло восемь месяцев, и имелись нарушения кровоснабжения. Самым плохим было то, что мальчишка потерял надежду, а привёз его отец, чуть ли не силком. Он отказывался от операции, решив лучше заплатить за лечение рано постаревшего отца – сердечника. В итоге, решили
Пошли вторые сутки. Звонок! Номер местный, клиники.
– Реанимация?
– Для тебя дорогой, хоть небеса. Мы прибыли.
– Кирилл, я иду.
Он совершенно забыл про них. Нет так нельзя, нужно собраться. Из кабинета позвонил в реанимацию. Через двадцать минут будут выводить из искусственного сна. До этого, после выхода из наркоза и перед медикаментозным сном, его к ней не пустили, боялись чего-то. Да и в себя она толком ещё не приходила. Но сейчас он будет там, будет первым, чей голос Йоле услышит.
С Кириллом и его ребятами управились быстро. Они растворились как тени, а новый наблюдатель и командир обосновались в кабинете с мониторами камер слежения, через стенку от Эрнстовых апартаментов.
Глава 4
Die Hoffnung ist der Regenbogen "uber dem herabst"urzenden Bach des Lebens. (Friedrich Nietzsche)
Надежда – это радуга, над рушащимся потоком жизни.
(Фридрих Ницше)
Всё реанимация! И, пошли все к чертям собачьим! Эрнст забегал каждую свободную минуту прошедших, наконец, суток. Спал часа два в своём кабинете, коротая свободное время на стуле у её постели. Просто сидел, прижав тонкую, невесомую руку к губам, и молился. Никогда не причислял себя к верующим и не знал ни одной молитвы, но сейчас был готов поверить в любое божество, способное помочь. Ел, кажется, один раз, когда поймали Королёв и Вахтанг, но что не помнил. Почти месяц и ещё сутки неизвестности, между жизнью и смертью. Но Йоле всё ещё жива, несмотря, ни на что. Показатели постепенно приходят в состояние близкое к норме. Хотя до нормы далеко. Лиза усиленно избегала разговоров с ним и прятала глаза. Что же скрывает? Что, кроме уже известного ещё случилось? Но, не пытать же её, в самом деле. По медицинской карте подозрений возникало огромное количество, доктор Королёва до сих пор не внесла описание проведённых ею манипуляций и получила за это с утра разнос.
Возле палаты уже стояли, обнявшись Королёвы. Эмоциональная Лиза усердно вытирала салфеткой глаза.
– Что? – у Эрика оборвалось сердце, – Валерка, Лизка, не молчите!
– Бедняжка, она такая маленькая, как ребёнок. И вся синяя. Мне так её жаль, бедная наша Йолечка. А ты, паршивец, если хоть раз обидишь, то я отгрызу тебе все выступающие части тела и проглочу, чтоб не пришил!
– Дорогая, заткнись, пожалуйста. Пожалей обоих. Хватит уже виноватых искать.
В открывшуюся дверь выглянул реаниматолог Денис:
– Заходите и не пугайте её, пожалуйста. Она полностью дезориентирована и ничего не видит, только размытые силуэты. Всё будет хорошо. Главное никаких резких звуков и тем более всхлипываний, Елизавета Николаевна. Тихо и спокойно, пожалуйста.
Лиза первой прошмыгнула в палату. Потом вошли мужчины. Йоле не совсем пришла в себя, вокруг неё хлопотали Денис и медсестра Вера. Её почти не видно из-под простыни. Ленка и так была небольшого росточка, худенькая, очень изящная с густыми шелковистыми пшеничными волосами чуть ниже плеч и просто кукольно-анимэшными огромными изумрудными строгими глазами в обрамлении чёрных длинных и пушистых ресниц. Красавицей по канонам её назвать трудно, но что-то в ней цепляло. Во всяком случае, Вельдена зацепило моментально и на всю жизнь. Кокетничать и стильно одеваться она никогда
Вельден много страшного и мерзкого видел в своей жизни: изувеченных взрывами людей, плачущих от боли подстреленных домашних животных, детей с оторванными ногами, распухшие трупы истерзанные стервятниками, которые некому хоронить, боль в глазах родителей потерявших своих малышей, останки человеческих тел, заброшенные взрывом на деревья… Но сейчас стало в сто раз страшнее, потому что перед ним лежала его Йолечка. Смотреть на эту девочку было невыносимо больно. Лицо в синяках и ссадинах, разбитые сухие губы, чёрные круги под глазами, руки, лежавшие поверх простыни, казались избитыми ветром тростинками. Пальцы с обломанными до мяса ногтями, кожа в порезах, проколах и ожогах от затушенных об неё сигарет, кроваво-синие следы от верёвок на запястьях. Обо всём остальном невозможно вообще думать без содрогания. Фарфоровая нежная куколка, побывавшая в руках ребёнка-садиста.
Лиза опять захлюпала носом, и Валера вывел её прочь, успокаивая, а у самого голос дрожал. Денис повернулся к Эрику:
– Я не знаю её, но по всей видимости, она много для вас значит. На данный момент мы сделали всё возможное. Потом будем делать невозможное. Пытали девочку зверски, даже мысленно страшно представить, через что она прошла. Я закрою жалюзи и приглушу свет. Её долго держали в темноте, и яркий свет сейчас может причинить сильнейшую боль, вплоть до потери сознания. У вас 10-15 минут. Она слишком слаба. Я буду рядом, за дверью.
Доктор вышел, оставив их в полумраке палаты. Было очень тихо, только жужжали аппараты и мерцали мониторы. Эрик сел на стул возле кровати и осторожно взял её за руку:
– Йоле, Мышка, ты меня слышишь? Йолечка, Солнышко, любимая моя, подай знак, что слышишь меня.
Рука легонько дрогнула, и веки немножко приоткрылись.
– Почему мне тепло и не больно, и всё в тумане? Я наконец-то умерла? Хорошо, теперь хорошо… – она прошептала так тихо, что он еле расслышал.
– Что ты такое придумываешь. Я не позволю тебе умереть. Ты выздоровеешь и проживёшь долгую, счастливую жизнь. А я буду рядом и никому больше не позволю обидеть. Я очень люблю тебя. Йолечка, малышка моя любимая, – Эрнст прижал её пальчики к губам.
– Кто ты? Голос знаком, а лица я, прости, не вижу. Здесь очень светло. Глаза режет.
– Я тот, кто был придурком больше десять лет.
– Не понимаю… Скажи мне, где я и кто ты? – она приоткрыла глаза и повернулась к нему, вглядываясь в лицо. Видимо это минимальное напряжение далось ей с огромным трудом, истощив окончательно. Глаза опять закрылись, а на лбу появилась холодная испарина.
– Ты в безопасности, в больнице. Здесь твои друзья. Мы поможем тебе. Вокруг столько охраны, что и муха не пролетит. Ничего не бойся.
– Зачем меня вытащили? Кто вас просил? Почему вы все лезете ко мне? Мне ничего и ни от кого не нужно! Я хотела умереть, а ты, вы… Я никого не хочу видеть. Уходи. Оставьте меня все в покое. Мне незачем жить уже… Я дошла до цели, всё.
Эрнст поднялся, наклонился над кроватью, повернул её лицо к себе и легонько поцеловал запёкшиеся губы:
– Нет. Дважды я уже уходил, теперь не уйду. Хочешь ты того или нет, но я буду рядом, пока ты не выздоровеешь и не будешь в полной безопасности. А сейчас отдыхай, я попозже зайду, – он быстро вышел из палаты. – Денис, когда проведёте осмотр и процедуры, зайдите ко мне с докторами Королёвыми.