Мышь

Богданович Марина

Рид так и не представил меня Черному Королю. Я не знала, почему — то ли забыл, то ли решил, что не нужно. Но я была этому рада. Чем дальше я находилась от всей этой политики, тем спокойнее спала по ночам.

Единственное, что временами царапало изнутри — мысли о Джоше.

С каждой неделей они приходили всё реже, но когда появлялись, было по-прежнему больно. Я хотела верить, что он тоже строит свою жизнь и учится быть счастливым без меня. Потому что думать иначе — что он ждёт, страдает, не отпускает —

было невыносимо.

В целом моя жизнь вошла в размеренное русло и текла спокойно. До одного ночного дежурства.

В среду была наша со Стейси очередь оставаться "на сутки". В клинике было тихо и пусто, смена тянулась медленно. Я сидела за столом в приемном покое, подперев голову рукой, и смотрела на остывшую кружку чая. Стейси заполняла карточки, изредка поглядывая на часы. Тишину нарушало только мерное гудение старого холодильника с запасом крови.

А потом — рёв мотора у самого входа, визг шин, удар дверью.

– Помощь!

Голос Рида. Я узнала его раньше, чем успела подумать.

Я вскочила. В следующую секунду дверь распахнулась. Рид и еще пара незнакомцев ввалились внутрь с Майком на руках. Парень обвис безвольным мешком, лицо белое, как бумага, джинсы насквозь пропитаны чем-то тёмным, блестящим. Кровь натекла на руки Рида, на его куртку, на пол.

– На каталку!
– скомандовала я, чувствуя мгновенный скачок адреналина.

Стейси уже катила каталку. Рид опустил Майка на ее жесткую поверхность.

– Удар скальпелем в живот, - Рид говорил сухо, коротко, когда мы вкатывали Майка в операционную, которая была сразу же за приемным покоем.
– Он был в сознании еще в машине.

Я быстро разрезала футболку Майка. Слева, внизу живота — ровный, хирургический разрез. Кровь из него не текла, а била пульсирующей струей, синхронно с пульсом, который пока ещё был.

Артерия, поняла я мгновенно. Подвздошная. Смерть через пять минут, если не зажать.

– Стейси, давление! Широкую капельницу, кровь первую положительную, немедленно!

Я надавила на рану ладонью, всем весом. Кровь пульсировала под пальцами, пыталась вытолкнуть мою руку.

– Шестьдесят на сорок.

– Оперируем. Срочно.

В операционной было светло и стерильно. По привычке я отстранилась от всего и четко делала свою работу. Стейси тоже действовала без единого лишнего движения — прокалывала вену, вешала пакет с кровью.

– Интубируй!
– Бросила я.

Стейси работала чётко: наркоз, трубка, аппарат зашипел, подавая воздух.

Я взяла скальпель и сделала первый разрез. Руки двигались сами. Лапаротомия. Нож. Зажимы. Кровь хлынула сильнее, когда брюшная полость открылась, но я уже знала, куда идти. Вот она, подвздошная артерия. Кровь бьёт фонтаном, пульсирует — бум, бум, бум, в такт с сердцем

Майка.

– Зажим!

Стейси вложила инструмент в мою ладонь. Один зажим выше раны. Второй — ниже.

Кровотечение остановилось.

Я перевела дух. На секунду. И продолжила осмотр. Кишечник цел. Мочевой пузырь цел. Дальше, выше...

Печень.

У меня внутри всё оборвалось.

Печень была рассечена надвое — не просто поцарапана, а рассечена пополам, и из неё сочилась тёмная, венозная кровь. Не фонтан, как из артерии. Тихо. Подло. Неостановимо.

– Давление?

– Семьдесят на пятьдесят, поднимается.

Я зажала артерию, и давление пошло вверх. Я выиграла одну битву. Но разорванная печень это... Её ткань — рыхлая, как переспелый фрукт. Каждый шов рвёт её ещё сильнее. А у меня нет коагулятора. Нет сосудистого хирурга. Нет ничего, кроме моих рук и ниток.

Я не могла сдаться. Я сделаю, что смогу.

– Стейси, отсос!

Я попыталась ушить край печени. Игла вошла, ткань поползла, кровь хлынула с новой силой. Я наложила второй шов — снова разрыв. Третий — бесполезно. Она просто рассыпалась под пальцами.

– Чёрт, чёрт, чёрт...

Мои руки не дрожали. Но на миг меня накрыло ощущением, что дрожит вся операционная.

– Давление падает, - голос Стейси был ровным, она уже знала. Я тоже знала.

– Ещё крови!
– скомандовала я, хотя понимала: бесполезно.

Печень продолжала кровоточить. Медленно, но верно. Я зажимала один участок, открывался другой. Как вода сквозь пальцы. Как песок.

– Шестьдесят на сорок. Пятьдесят на тридцать.

– Давай адреналин!

Стейси шприцом пробила грудную клетку. Ничего.

– Ещё!

Я перестала считать швы. Я просто давила на печень руками, пытаясь заткнуть то, что нельзя заткнуть. Кровь заливала перчатки, текла на пол, на обувь. Стейси подавала салфетки, но они намокали мгновенно.

– Тридцать на двадцать...

– Не смей, Майк, не смей!
– Я не узнала свой голос.

Несколько долгих мгновений чистого отчаяния. И плоская линия на мониторе, которая разделила эту ночь на До и После.

Я продолжала давить.

– Камилла, - голос Стейси был тихим.
– Его нет.

Я не остановилась.

– Камилла.

«Его нет», - слова Стейси стучали в ушах. Это не могло быть правдой. Это же Майк. Мой Майки.

Я стояла над ним с руками, вонзившимися в его распоротый живот, и не могла их убрать. Потому что если я уберу руки — я признаю, что он умер. А он не может. Он просто не может.

Стейси мягко, но настойчиво взяла меня за предплечья и отодвинула.

– Хватит.

Происходящее казалось кошмарным сном. Я смотрела на Майка и не верила. Не хотела верить.