Мышь
Шрифт:
В голове пронеслась мысль: «А что я буду делать завтра?», ведь денег снять свое жилье у меня не было. Но я решила подумать об этом позже. Исходя из того, что Рид до сих пор вел себя вполне адекватно и даже заботливо, я надеялась, что смогу договориться с ним на выплату чего-то вроде аванса.
Мы поднялись на второй этаж, хозяин дома открыл передо мной вторую дверь слева.
– Ванная комната внутри, - коротко пояснил он.
– Доброй ночи, Камилла.
– Доброй ночи, - ответила я, когда он уже сделал шаг вперед, не дожидаясь моего ответа.
Я проводила его взглядом
Гостевая спальня оказалась больше, чем я ожидала. Воздух в ней был свежим и прохладным, я подошла к окну и обнаружила открытую форточку, которую тут же и закрыла. Тишина в комнате была такой густой, что зазвенело в ушах. В центре комнаты стояла большая кровать с высоким изголовьем, застеленная темным покрывалом. Очень хотелось упасть на нее и не двигаться до утра, но и душ хотелось принять не меньше.
В ванной комнате обнаружились все необходимые принадлежности и даже белый, чистый халат. Я разделась и шагнула под теплые струи. Наслаждившись душем, постирала белье в раковине, оставив сушиться на полотенцесушителе. Халат оказался мягким и теплым, я без колебаний закуталась в него, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает мышцы.
Но оказавшись в кровати, я поняла, что не могу заснуть. И просто лежала, уставившись невидящим взглядом в потолок. Я думала о Джоше, о нашей с ним прошлой жизни, которая по чужой прихоти развалилась на куски. И по моей. Я трусливо выбрала бегство. Я оставила его.
Слезы пришли не сразу — сначала просто ком в горле, потом тяжесть в груди, а потом они хлынули, и я уже не могла их остановить. Я зарыдала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить звуки. Впервые с того дня, как меня арестовали, я отпустила себя и позволила себе истерику.
Я не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Я поняла, что не одна, только когда рядом со мной прогнулась кровать и теплая ладонь осторожно легла мне на плечо и чуть сжала.
Я замерла, не решаясь поднять голову. Зачем он пришел? Мог бы сделать вид, что не услышал.
– Никто не становится сильным за один день, Камилла, - сказал он тихо.
– Иногда нужно позволить себе развалиться, чтобы потом собраться заново.
Я не двигалась. Его рука не убиралась.
– Я не знаю, что у тебя на душе, - продолжал он говорить своим тихим, низким голосом.
– И не хочу знать. Но если ты плачешь, потому что тебе страшно, то я хочу сказать: ты толковая и не пропадешь.
Он помолчал, а после его голос зазвучал чуть мягче.
– Помнишь, я говорил, что забочусь о своих людях? Ты теперь одна из них. И это еще одна причина, почему ты не пропадешь.
Его пальцы сжали мое плечо еще раз — не сильно, скорее ободряюще — и так же бесшумно убрались. Я услышала, как едва слышно закрылась дверь, и поняла, что снова осталась одна.
Я подняла лицо от подушки, повернувшись на бок, и долго лежала, глядя в стену и слушая тишину. Слезы высохли. Внутри был не столько страх,
Глава 20.
Джеймс Рид
Всегда быть начеку и прислушиваться даже к тишине уже давно вошло у меня в привычку. На слух я не жаловался, да и тонкие стены в доме не оставили мне никакой возможности не расслышать приглушенные, женские всхлипы.
Девочку можно было понять: «талантливый хирург из первого сектора», так говорил о ней ублюдок Гарднер, когда звонил сказать мне, что нашел врача для моего клуба. Наверняка, жизнь не готовила ее к тому, с чем ей в итоге пришлось столкнуться. И судя по тому, что при нашей последней встрече она выбрала вернуться обратно в полис, случилось что-то еще.
Я не знаю, было ли мне ее по-настоящему жаль, но по какой-то причине я не смог остаться равнодушным.
Она не заметила, как я вошел. Уличного света хватало, чтобы рассмотреть сгорбленную спину, плечи, вздрагивающие в такт отрывистым всхлипам, волосы, рассыпавшиеся по подушке.
Я сел на край кровати. Положил руку ей на плечо. Она замерла. Испугалась?
Я сказал что-то. Не помню точно. Что-то из тех слов, которые обычно говорят, когда хотят утешить. Я не был в этом хорош, но мне захотелось, уже не в первый раз, проявить к ней чуть больше, нет, гораздо больше внимания, чем я обычно уделяю своим людям. Она не ответила.
Я и не ждал ответа. Убрал руку и вышел так же тихо, как зашел.
В своей спальне я долго стоял у окна и пытался понять, зачем все-таки пошел к ней. На первый взгляд, она была обычной, в чем-то похожей на сотни таких же изнеженных девочек из полиса, которые приезжали в нейтральный сектор в поисках острых ощущений. С поправкой на колонию и на то, что ее привезли сюда, не спросив ее мнения.
И все же даже жизнь в колонии не убила в ней то неуловимое ощущение, которое возникало при встрече с любой более или менее приличной девушкой из полиса. У них всех было что-то общее в манерах, в умении держаться. Что-то, чего нет в местных женщинах, вне зависимости от того, сколько денег они тратят на шмотки и салоны красоты.
В первый раз я увидел ее в коридоре клуба. Она спешно жевала булку, запивая кофе. Гарднер привел ее, как собачонку на поводке, но она держалась прямо, и даже будучи в полностью зависимом положении в ней чувствовался класс.
Глядя на нее, во мне проснулось какое-то безотчетное раздражение. Может, просто голодный, озлобленный мальчишка, привыкший выдирать свое зубами, снова проснулся внутри меня и почему-то завидовал этой напуганной малышке с большими глазами.
Она ничего мне не сделала, но я вдруг захотел вывести ее из равновесия. Я видел, что она растеряна и заметила мой искусственный глаз — обычно люди испытывали дискомфорт, впервые встречаясь с моим взглядом. Ее руки были заняты, а потому я специально протянул ладонь для рукопожатия. Хотел, чтобы она растерялась еще больше. А она прикусила булку зубами и протянула в ответ свою тонкую руку.