Мститель
Шрифт:
Она покачала головой.
– Значит, Господь захотел, чтобы ты осталась жива. Подойди. Пошли отсюда. – Она подошла ближе. Шекспир протянул руку. Она уставилась на его руку из-под своей правой ладони, которой она закрывала глаза от яркого дневного света, затем, сощурившись, посмотрела на Шекспира. Их взгляды встретились. Он улыбнулся девочке. – Идем, дитя, – снова произнес он. – Все будет хорошо.
Она позволила ему взять себя за руку. Шекспиру ее ладошка показалась крошечной. Он осторожно вывел ее через переднюю дверь на улицу. Подмастерье вернулся.
– Я слышал, как вы разговаривали. Вот… – он протянул бутыль
– Спасибо, – сказал Шекспир. – Ты хороший паренек. – Мальчишка пошел обратно в цех, а Шекспир повел девочку через дорогу к тому самому стогу сена, с которого за домом наблюдали люди Макганна, и усадил ее. – Попей, дитя.
Она принялась глодать корку хлеба и отпила немного эля из бутыли.
– Они оставили нам еду и воду, но еда кончилась.
– Сколько времени вы провели в доме?
– Я не знаю, сэр. Может, восемь дней или девять… в доме было темно и днем, и ночью, окна-то заколотили. И я не знаю, сколько у меня была лихорадка. Господь забрал мою сестренку, маму и папу.
Девочка не оплакивала семью. Шекспир понял, что она до сих пор объята ужасом.
– Как тебя зовут, дитя?
– Матильда, сэр. На Рождество мне исполнится одиннадцать.
– Матильда, в доме с тобой был еще один человек. Тот, чье тело лежит теперь в коридоре. Ты знала его?
– Его звали господин Уинтерберри. Его заперли вместе с нами. Мы не знали его раньше. Его притащили к нам связанным. Он сопротивлялся. На них были эти птичьи маски, и они смеялись, когда бросили его к нам в дом, а потом они заколотили дверь и окна. Мы все уже болели тогда, но нам удалось развязать его. Он казался здоровым и сказал, что ему здесь не место и что это – убийство. Он все беспокоился о чем-то, сильно переживал, но думаю, он был хорошим человеком.
– Почему?
– Когда мне стало совсем худо, он ухаживал за мной. Приносил воды, чтобы охладить мне лоб, кормил меня, когда жар спал. А потом он тоже заболел.
– Ты сказала, что он сильно переживал?
– Он плакал и говорил, что он – мерзкий грешник и заслуживает смерти. Он все время молился. Я не все понимала из того, что он говорил. Что-то о порочности плоти, вине без прощения. Он молил о прощении и бил себя кулаками по лбу. – Она подняла взгляд на Шекспира. – Вы знали его, сэр? Он хороший?
– Я знал его, Матильда. Но не знаю, был ли он хорошим человеком. – Он вспомнил тот случай на пристани Индис, когда чуть не погиб из-за упавшего бочонка. Может, Уинтерберри хотел убить его, чтобы положить конец расследованию. Под его пуританской холодностью кипели страсти. Сэр Уолтер Рэли дал понять, что корабли пропали. Естественно, что от инвестиций Уинтерберри ничего не осталось. Вероятно, он был не так уж и богат.
И все же не финансовый крах, а ревность и гнев рогоносца – старая как мир история – привели его к этому концу и принесли несчастье семейству Ле Нев.
– Господь рассудит. – Он улыбнулся девочке. – Ну, – сказал он, – что же нам с тобой делать? У тебя есть родня, которая тебя примет?
Она покачала головой.
– Нет, сэр.
Он вдруг вспомнил о Корделии Ле Нев, у которой когда-то была сестра по имени Матильда. Корделия осталась совсем одна. Может…
– Матильда, кажется, я знаю, куда тебя отвести.
Глава 48
Был ясный осенний день.
Джон Шекспир с супругой шли по усыпанным листвой улицам Гринвича. Они направлялись на венчание. Шекспир не хотел идти, но супруга, пусть и испытывая некоторую тревогу, настояла. Он пожал плечами и согласился. Его брак снова был крепким и полным любви; и он не хотел, чтобы препирательства по таким пустякам, как чье-то венчание, угрожали его семейной жизни.
На украшенном осенними цветами и листвой церковном крыльце Шекспир остановил супругу.
– Подожди, смотри, кто там.
На противоположной от центрального прохода стороне он увидел судью Янга, магистрата Лондона, и Ньюуолла, начальника персевантов, оба – ближайшие сподручные Топклиффа.
Кэтрин в отвращении скривила губы. Уж слишком хорошо они были ей знакомы. Кэтрин знала, что, как и Топклифф, они с удовольствием бы повесили ее, как и любого другого католика.
– Уходим, – сказал Шекспир. – Это была плохая идея. Не хочу в этом участвовать.
– Нет, Джон, мы должны остаться.
– Уверена?
Она решительно кивнула.
– Да, уверена.
Они вошли в церковь. Человек двадцать или тридцать, в основном мужчины, сидели на деревянных стульях. Присутствующие обернулись, чтобы посмотреть на вновь пришедших. Шекспир узнал Томаса Фитцгерберта, персеванта. Кэтрин заметила Пикеринга, неуклюжего тюремщика из Гейтхаусской тюрьмы. День не был жарким, но Пикеринг то и дело отирал пот со лба.
– Это церковь не Господа, а дьявола, – в смятении произнес Шекспир.
– Садись, Джон. Мы должны остаться, хотя это и разбивает мне сердце.
Они сели в глубине маленькой церкви. Там, где должен был быть алтарь, стоял пустой стол. Выбитые цветные витражи были заменены простым стеклом. В воздухе витало уныние, ни единого проблеска надежды или радости.
Тишину храма нарушил шепот присутствующих. В церковь входил жених. Даже пышное одеяние на его коренастой фигуре не могло скрыть того, этот человек с сальными волосами, жидкой бородкой и злобной улыбкой – отъявленный негодяй. Подручный Топклиффа, Николас Джонс, собирался стать женатым мужчиной. Увидев Джона Шекспира, он ухмыльнулся.
– Бедняжка Энн, – произнесла Кэтрин, печально покачав головой, когда Джонс и его сгорбленный отец, Басфорд Джонс, подошли к проходу в ожидании невесты. Доведенная до безумия Топклиффом и Джонсом, Энн едва сознавала всю чудовищность того, что сделала со своей семьей и отцом Робертом Саутвеллом, который всеми забытый томился в одиночестве в Тауэре.
Первым, что бросилось в глаза Шекспиру и Кэтрин, был огромный живот Энн Беллами. Она была на сносях и ковыляла, понурив голову и опустив плечи. Энн сильно поправилась с момента их с Кэтрин последней встречи, правда, произошло это скорей по причине ее аппетита, чем из-за ребенка. На ней было широкое коричнево-багровое платье с украшенными разрезами рукавами, торчащим корсажем и украшенными драгоценными камнями манжетами. Поскольку ее отца в церкви быть не могло, она шла под руку с Ричардом Топклиффом, одетым в черное, его бархатный дублет украшала серебряная вышивка. Он горделиво вошел в церковь, покачивая своей тростью с серебряным наконечником.