Мститель
Шрифт:
Шекспир вдруг ощутил такую слабость в ногах, словно его парализовало.
– Саутвелла схватили в Миддлсексе?
– В особняке Беллами.
Где Кэтрин? Вчера поздно вечером он видел, как она лежит рядом с кроваткой Мэри. Не могла же она каким-то образом выскользнуть из дома и отправиться в этот особняк? Шекспира охватил ужас такой силы, что ему показалось, что его грудь сжали ледяные щупальца. В дверь громко постучали, и Болтфут, приволакивая увечную ногу, отправился открывать.
На пороге стоял Ричард Топклифф, он был один и выглядел крайне нелепо в своем придворном атласном одеянии и круглом
– Болтфут Купер! Еще не сдох? Надо будет этим заняться. – Он стремительно прошел мимо Болтфута в переднюю и на мгновение застыл, уперев руки в бока, расставив ноги и оглядываясь.
– Значит, вот он, рассадник, устроенный господином Шекспиром для папистских предателей.
В следующей комнате Шекспир уже поднимался из-за длинного дубового стола. Он сразу понял, кто пришел; этот лающих голос, который он не слышал пять лет, навсегда стал для него предвестником беды. Шекспир направился в переднюю, чтобы встретиться с Топклиффом лицом к лицу.
– Топклифф, – произнес он, – в моем доме ты – нежеланный гость.
– Ха, Шекспир. Надеюсь, ты не думаешь, что я о тебе забыл? А ты тут неплохо устроился, хорошее место для особняка, у реки. Когда тебя обвинят в предательстве, этот дом станет моим. Ждать уже недолго.
– Что тебе нужно?
– Я пришел передать кое-какие сведения. На твою школу приходят жалобы. Епископ опасается, что здесь нарушаются установленные правила обучения, а ученикам морочат головы изменническими россказнями о святых и реликвиях и прочей суеверной чепухе. Я должен сообщить ему, закрывать школу, что ты устроил в своем доме, или нет.
– Ты врешь, Топклифф. Твои слова – сплошная ложь.
Топклифф достал из-за пазухи своего зеленого дублета бумагу.
– Вот, убедись. Но у меня есть и хорошие вести, которые, уверен, тебя порадуют. Сегодня я разворошил папистский муравейник и захватил самого главного паписта, некоего Роберта Саутвелла, также известного под именем Коттон, а еще всех, кто был в доме, полагаю, твоя женушка-папистка с ними хорошо знакома. Шекспир, ты не рад, что я арестовал предателей и собираюсь их допросить?
Шекспир сделал шаг вперед, вплотную подойдя к Топклиффу.
– А при чем здесь моя жена? Что тебе о ней известно?
Топклифф расхохотался и постучал своей терновой тростью с серебряным наконечником по темным стеновым панелям и доскам пола.
– А что, она где-то здесь, спряталась, наверно? – Он развернул бумагу, которую достал из-за пазухи. – Знаешь, что это, Шекспир? Это йоркширское семейное древо твоей женушки, которое прислали мне друзья. Ты не знал, что в Йоркшире есть Топклиффы? Похоже, твоя жена действительно из семейства самых настоящих чертовых папистов.
Шекспир напрягся. Топклифф пришел сюда позлорадствовать, но какова причина? В том, что Кэтрин католичка, не было ничего нового, Топклифф давно об этом знал. Может, он пришел из-за ареста Саутвелла или еще из-за чего? Шекспиру было очень жаль иезуита, но он сам виноват: он знал о наказании за незаконное проникновение в страну и должен был понимать, что по закону его
Вдруг дверь в переднюю распахнулась. На пороге стояла Кэтрин в легком летнем киртле и сорочке, сжимая ручку корзины с фруктами и овощами для салата. Она метнула на Джона сердитый взгляд, затем заметила Топклиффа и ее гнев сменился яростью. Шекспир вздохнул с облегчением; она действительно была на рынке, а не в особняке Беллами.
– Кэтрин?
– Что он здесь делает?
– Слава богу, ты здесь.
Не обращая внимания на супруга, она пристально посмотрела на Топклиффа.
– Слышала, что вы арестовали отца Саутвелла. Должно быть, вы горды содеянным. Господин Топклифф, а мой супруг не говорил, что я хотела пойти на ту мессу? Хотела бы я оказаться в том доме, когда вы привели туда своих трусливых приспешников.
– Мне бы тоже этого хотелось. Я надеялся, что вы там будете. Но не волнуйтесь, ваше время придет, как и для всех шлюх антихриста. Саутвелл уже заговорил, визжа как свинья, которой выпускают кишки. Правда, поведать об измене господина и госпожи Шекспир ему может не хватить сил, а я ведь его пока даже не подвешивал к стене.
– А Энн Беллами и ее семья?
– Энн Беллами? – Топклифф зажал трубку с тлеющим табаком в своих коричневых зубах и втянул губы, изобразив гримасу, какая бывает у покойников. Он глубоко затянулся и выдохнул клуб дыма. – Эта грязная потаскуха рассказала нам, что этот иезуит, этот содомит и предатель, прячется на чердаке, под самой крышей. Я нашел его по вони его дерьма и выдернул этого обгадившегося попа из его вонючей дыры. Ее величество просто со смеху покатывалась, когда я рассказывал ей, как щекотал ему члены в своей пыточной. Я усмирю его, как чумного пса, чтобы он больше не смог распространять свою заразу. А что до Энн Беллами, то мы сделаем из нее протестантку.
– Вон, – произнес Шекспир, толкнув Топклиффа в грудь. – Чтобы духу твоего не было в моем доме.
– Вас всех я тоже подвешу к пыточной стене. А потом на суде я вынесу обвинение и, когда ты будешь подниматься на эшафот, я буду стоять рядом с ножом мясника, чтобы выпустить тебе кишки и ощутить, как твоя кровь стекает по моим пальцам в дорожную пыль, где ей самое место.
Болтфут Купер зашел Топклиффу за спину, схватил его за его изысканный зеленый атласный дублет и потащил его спиной вперед к двери, а Шекспир помогал ему, толкая Топклиффа в грудь. Топклифф с хохотом тыкал в Шекспира своей тростью.
– Шекспир, этот дом, этот прогнивший папистский притон, больше ничто не спасет. Уолсингем в могиле, и ты больше никому не нужен. Когда ты умрешь, твой ребенок и отпрыски Вуда отправятся в Брайдуэлл в руки надзирателя, чтобы тот навсегда изгнал из них антихристовых демонов.
Топклифф был силен, но Болтфут ему не уступал, и вместе с Шекспиром они очень скоро выставили незваного гостя за дверь. Да Топклифф не особенно и сопротивлялся: он заявил, что пришел сообщить новость, а теперь у него есть другие дела. Даже когда он шагал обратно к барке, чтобы отправиться в Гринвич, зловещая радость играла на его жестоком лице; он получил приз, которого дожидался шесть лет, и теперь будет нежиться в лучах королевской благосклонности.