Мститель
Шрифт:
Шекспир посмотрел, как Топклифф шагает прочь через Даугейт, затем вернулся в дом и захлопнул за собой дверь. Его трясло. Кэтрин не отрывала от него холодного взгляда.
– Видите, что вы навлекли на нас, госпожа Шекспир? – произнес он. – Какой опасности подвергли этот дом?
Несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга, словно два бойцовских петуха, готовые пустить в ход свои когтистые лапы и шпоры.
– Господин Шекспир, – резко начала она, – человек, которого я с гордостью называла другом, был арестован этим грубияном, а вы кричите на меня. Он калечит его тело
– Тогда вы должны понимать всю опасность. У Топклиффа фамильное древо вашего йоркширского рода, на котором он отметил всех папистов. Он собирается устроить вам западню. Вот что нас ждет.
Она резко откинула назад свои длинные темные волосы.
– Довольно с меня этого притворства, этих посещений вашей нелепой церкви из страха быть оштрафованной. Хватит. Можете придерживаться своей лжерелигии, сэр, вместе со своими лжеепископами, и фальшивыми священниками, и государыней, которая высокомерно ставит себя выше наместника Бога на земле. Не удивлюсь, что следующим ее шагом будет указ о ее превосходстве над самим Господом. Хорошего дня, сэр. – И не дожидаясь ответа, она стремительно прошла в дом.
Шекспир хотел пойти за ней, но это было бессмысленно. Такую бурю, если уж ей суждено затихнуть, резкими словами не усмирить. Его еще трясло от ярости. Он был прав с самого начала. Кэтрин чуть было не попала в ловушку, устроенную для Саутвелла. Но кто стоит за всем этим? Подозрение засело в глубине его сознания и скребло, словно терьер – землю. Имя Макганна не шло из головы.
Он взглянул на коренастую фигуру своего слуги, Болтфута Купера, словно бы он мог подсказать ему решение. Но у Болтфута были свои заботы: Джейн, его супруга, была на последних месяцах беременности вторым ребенком, их первенец умер при рождении.
Болтфут не улыбался. Его грубое лицо было обветрено и навечно исчерчено морщинами и складками, словно борозды на корпусе деревянной барки, дань проведенным в море годам.
– Болтфут, я собираюсь прогуляться. Помни, не оставляй Джейн в одиночестве. Одной безутешной хозяйки в доме нам более чем достаточно.
Джон пошел вдоль реки. Легкий ветерок принес небольшое облегчение, спасая от знойного солнца, которое к тому времени уже было высоко в безоблачном небе. Он взглянул в сторону моста, где бакланы ловили рыбу, и немного понаблюдал за птицами.
Неожиданно рядом с ним появился какой-то человек.
– Хотя бы водоплавающие птицы не страдают от жары, не так ли, сэр?
Шекспир обернулся к говорившему. Голос принадлежал уже немолодому человеку, возможно лет пятидесяти, с добрым лицом и жидкими седыми волосами. Шекспиру мужчина показался знакомым, но кто он, Джон так и не вспомнил. На нем была простая рубаха и короткие штаны, какие носят бедняки, а еще войлочная шляпа фермера. Шекспир улыбнулся.
– Простите, но я не помню вашего имени.
– Кларксон, господин Шекспир. Я много лет служил у лорда Бёрли.
– Да, конечно. Простите, Кларксон.
– Не то чтобы вышел, сэр. Позвольте мне говорить с вами откровенно, но тихо, если можно. Наша встреча не случайна. Мне нужно побеседовать с вами наедине.
Шекспир нахмурился.
– Вы хотите поговорить со мной? Тогда почему вы не пришли ко мне домой?
– По той же причине, по которой я не надел на нашу встречу ливрею, сэр. Меня не должны видеть рядом с вами. Дело весьма деликатное, и нельзя, чтобы нас заметили.
– Расскажите подробней.
– Хорошо, сэр. Если я пойду в восточном направлении, а вы направитесь обратно через Даугейт и проследите, нет ли за вами «хвоста», мы могли бы встретиться еще раз, но уже в более укромном месте. Могу ли я предложить для нашей встречи церковь Святого Иоанна Крестителя в Уолбруке, что в пяти или десяти минутах ходьбы отсюда, сэр? Там прохладно, и мы сможем поговорить без посторонних ушей или глаз.
– Вы меня заинтриговали, Кларксон. Увидимся в церкви.
Шекспиру нравился Кларксон; Джон считал, что ему можно доверять. Он медленно шел на север через Даугейт в направлении Уолбрука, оглядываясь, дабы убедиться, что за ним не следят. Узкие улицы были заполнены шумной толпой, повозками и телегами, которым едва удавалось передвигаться из-за стоящих на обочинах других повозок и строительных лесов. Сложно различить назойливый взгляд незнакомца среди потной массы людей.
Церковь Святого Иоанна Крестителя в Уолбруке была пуста. Но, как и предсказывал Кларксон, внутри была приятная прохлада, настоящее убежище в этот знойный день. В церкви, кроме нескольких трехногих табуретов да стола, который когда-то служил католикам алтарем, никакой другой мебели не осталось. Все католическое убранство было сорвано и сожжено; перегородка, что отделяет клирос от нефа церкви, павильоны для исповеди, мощи святых и расписанные панели стен – все было уничтожено в огне костра. А после того как несколько лет тому назад протестанты разбили оконные витражи, церковь так и осталась стоять без стекол.
Шекспир присел на один из табуретов. Прождав пару минут в одиночестве, он услышал звук, словно кто-то шепотом позвал его из небольшого придела, и направился туда. Там была дверь, ведущая в ризницу. Он вошел и обнаружил в ризнице Кларксона.
– Прошу прощения за такую секретность, сэр, – сказал он, – но, как вы потом поймете, это было совершенно необходимо. Надеюсь, ни за вами, ни за мной никто не проследил.
– Боюсь, Кларксон, у меня не было возможности удостовериться в этом. А теперь молю вас, расскажите, в чем дело.
Лицо Кларксона приобрело серьезное выражение.
– Сейчас я работаю на сына лорда Бёрли, господин Шекспир. Уверен, вы его знаете: сэр Роберт Сесил, член Тайного совета, на плечи которого уже легла большая часть трудов покойного сэра Френсиса Уолсингема. Поговаривают, что он исполняет все обязанности главного секретаря, неофициально.
Сесил? Конечно, Шекспир знал его. Это был один из самых влиятельных молодых людей елизаветинского правительства, несмотря на свою физическую немощь и отсутствие придворного лоска, как у Эссекса или Рэли.