Моя добыча
Шрифт:
— Я не жалею ни об одном из них, Аугусто, — прошептала я. Приговор сорвался с моих губ бесповоротно и окончательно.
Он тут же распахнул глаза. Шок взорвал его темные зрачки, словно витрину, разлетевшуюся на осколки.
— Что? — выдохнул он надтреснутым голосом, черты его лица исказились от растерянности и отчаяния.
— Глядя на эти доски на стенах… вглядываясь в изувеченные тела, кровь с которых ты смыл и которые ты ради меня предал земле…
Мои губы растянулись в ледяном оскале, той самой макиавеллиевской ухмылке,
— У меня нет ни тени сожаления. Я не испытываю ни малейшего отвращения к тому, что сделала с их плотью, костями и жалкой жизнью. Единственное, в чем я признаюсь глубоко внутри… так это в том, что слишком долго скрывала, насколько мне это нравилось, насколько я ликовала, совершая все эти деяния.
Могучее тело Аугусто застыло. Его дыхание прервалось.
Он едва заметно отпрянул, задыхаясь, словно пораженный самим воплощением дьявола.
Но он не отступил к лестнице. Не сбежал.
Его корни слишком глубоко переплелись с моими, чтобы когда-либо подняться на поверхность и вновь увидеть дневной свет.
— Катарина, умоляю тебя… — взмолился он, его голос надломился от горя. — Мы же договорились, что это прекратится раз и навсегда. Дом — наше убежище. Там, наверху, мы ведем спокойную, безопасную жизнь.
— Дом — наше охотничье ложе, — поправила я непререкаемым тоном. Моя рука скользнула с его челюсти на затылок, пальцы погрузились в темные волосы, вынуждая его склонить голову и встретиться со мной взглядом. — Ты проделал безупречную, хирургически точную работу, любовь моя. Ты собрал все данные, стер улики, избавился от тел и купил молчание полиции. Ты вел себя как верный сторожевой пес, но допустил одну колоссальную ошибку.
— Какую? — выдохнул он, завороженный хладнокровием, с которым я говорила о столь чудовищных вещах.
— Ты вообразил, что с помощью таблеток сможешь подавить мою истинную природу, — отрезала я, губы коснулись мочки его пылающего уха.
Я почувствовала, как его огромное тело содрогнулось с головы до ног, прижавшись к моей груди.
— Убийственный инстинкт не излечивается. Клиническая психопатия не лечится пилюлями, подмешанными в еду, и не стирается искусственной амнезией в уютной постельке с египетским хлопком. Ты лишь погружал ее в летаргию. А сорвав замок с Красной двери сегодня утром… ты попросту выпустил кракена из клетки.
Он опустил веки и склонил голову. Это было формальное признание его морального поражения.
Он с треском провалился в попытке оградить меня от моих собственных демонов, но его капитуляция перед моим безумием была безоговорочной.
Он любил меня в моем худшем проявлении: чудовищной, поврежденной, кровожадной, смертоносной.
— Чего ты ждешь от меня? — спросил он. Его голос звучал безжизненно и покорно.
Безжалостный магнат превратился в расчлененную марионетку в моих руках.
Я высвободилась из его объятий, не отрывая от него взгляда,
— Запри вход наверху. Изнутри.
Его тяжелые шаги зазвучали в сторону бетонных ступеней. Несколько секунд спустя в подвале раздался резкий металлический щелчок — ключ из чугуна повернулся в замке Красной двери, замуровав нас в нашем мавзолее из бумаг и фотопленок.
Я направилась к массивному металлическому столу, стоявшему в центре и залитому резким светом потолочных неоновых ламп. На нем валялись снимки с моей последней охоты — фотографии прокурора с раздробленным лицом.
В тот момент, когда Аугусто спускался вниз и замер в полумраке, оценивая меня взглядом, в котором смешались благоговение и ужас, густая, липкая, жгучая волна затопила низ моего живота.
Эйфория откровения сплеталась с жестокостью увиденных сцен.
Мой разум, искаженный и развращенный, больше не проводил границы между упоением властью и чувственным возбуждением. Созерцание своих трофеев, вид масштабов разрушений, которые я устроила, воспламеняло мою кровь, как ни одна сладостная ласка не смогла бы.
Запах смерти, пропитавший папки, действовал на меня как смертельный афродизиак.
Я остановилась перед столом. Мое дыхание участилось, стало прерывистым. Давление джинсовой ткани на бедрах внезапно показалось мне пыткой.
Левой рукой я расстегнула металлическую пуговицу на талии — звук молнии, разорвавшей тишину подвала, прозвучал оглушительно.
Я не отрывала глаз от изображения изувеченного трупа на металлическом столе. Жестокость моего творения возводилась в ранг великого искусства. Моего искусства.
Я скользнула пальцами правой руки внутрь своих джинсов, преодолев резинку нижнего белья.
Возбуждение уже достигло предела. Одно лишь осознание глубины моей извращенности погружало меня в пучину влажной распущенности.
Я прижала два мокрых пальца прямо к клитору, резкость прикосновения вырвала из груди гортанный вздох.
Стоны моего наслаждения отражались от армированного бетона, бесстыдно сливаясь с непристойностью окружающего пейзажа.
Аугусто, застывший в нескольких метрах от меня, резко вдохнул. Он широко распахнул свои темные глаза, первое изумление сменилось внутренней уверенностью: он воочию наблюдал свадьбу смерти и плотского наслаждения, союз моего убийственного инстинкта и телесного выхода.
Я даже не удостоила его взглядом — в этом не было нужды. Я точно знала, что он не пошевелит и пальцем.
Он был парализован шоком и порочным восторгом от того, что видит, как я упиваюсь собственными злодеяниями.
Я начала медленные, гипнотические, тяжелые движения на своем клиторе. Кончиками пальцев левой руки коснулась глянцевой поверхности фотографий, разбросанных по столу. Проводила пальцами по извилистым линиям кровоподтеков на снимке с автострады, в то самое мгновение, когда правая рука увеличила темп.