Моя добыча

Гувейа Ширли

Правоохранительные органы никогда не могли его поймать.

Он подкупал судей, запугивал свидетелей смертельными угрозами и устранял судебно-медицинские улики с той же легкостью и элегантностью, с какой заказывал коллекционное шампанское.

Он был живым Богом.

Мои пальцы, теперь твердые и лишенные малейшей дрожи, погладили шершавые края снимка. Вспышка. В душном воздухе повисли запахи сырости, мочи и ржавчины.

Я стою в заброшенном ангаре далеко за чертой города — там, куда не долетает эхо до чужих ушей. Желтоватый,

бледный свет одинокой лампочки, качающейся на проводе, освещает лишь центр этого пещерного пространства. Элегантно одетый мужчина прикован к металлическому стулу, вмурованному в пол.

Его дорогие одежды изодраны и перепачканы грязью. Его надменное лицо, прежде украшавшее обложки экономических журналов, теперь блестит от пота, слез и невыразимого ужаса.

Он скулит. Богатейший, неприкасаемый магнат, разрушивший сотни жизней без малейших колебаний, теперь хнычет и пускает слюни, как жалкий, перепуганный ребенок.

Он предлагает мне баснословные суммы. Обещает миллионы на офшорных счетах, особняки, роскошные автомобили, драгоценности невероятной стоимости.

Клянется всеми святыми, что больше никогда не поднимет руку на кого-либо, лишь бы я освободила его от оков.

Я стою перед ним как каменная стена. Смотрю на него. Не испытываю ни капли отвращения к его бесстыдной лжи. Не чувствую ни малейшей жалости к его слезам агонии. Я ощущаю себя колоссальной. Как титан.

Смотреть на этого выскочку, который считал себя абсолютным властелином вселенной, а теперь превратился в дрожащую, униженную лужицу у моих ног, — это наполняет мои вены таким нереальным, таким электризующим и ослепительным восторгом, что он становится почти физически невыносимым.

— Твои деньги здесь не имеют силы. Твое имя ничего не стоит во тьме, — мой собственный голос эхом отдается в памяти: ледяной, бархатистый и властный, рассекающий его причитания, как лезвие бритвы.

Я достаю охотничий нож, его лезвие мерцает в тусклом желтом свете.

— Здесь я — единственный закон. И я выношу тебе приговор.

Я моргнула, резко выброшенная в настоящее: механический гул неоновых ламп подвала заглушил приглушенные крики и звук крови, стекающей на бетонный пол в моих воспоминаниях. Я отвернулась от его самодовольного лица и изучила снимок у основания щита. Тело.

Клинические надрезы дьявольской точности — я сделала их, пока его сердце еще билось.

Шедевр человека, движимого не слепой яростью, а методичным, тщательно выверенным садистическим наслаждением.

Правда ударила меня в живот, но вместо боли подарила чистое экстатическое наслаждение.

Я убила этого человека не из моральной праведности. Маска «мстительницы» была лишь прикрытием, фальшивым фасадом, который я создала, чтобы дать волю чудовищу, дремавшему во мне, и при этом сохранить облик успешной женщины.

Я убила его просто потому, что захотела.

Я сделала

это, потому что лишить его высокомерия и заменить его смертельным ужасом вознесло меня на вершину того, что смертная женщина может испытать в плане божественности.

Право решать, жить или умереть, — самый смертоносный и опьяняющий наркотик из всех.

И я полностью его приняла.

Я перешла к следующему щиту. Банкир. Затем к следующему. Местный сенатор, избежавший обвинений в педофилии.

Девятнадцать портретов на этих стенах (семнадцать из них — мои жертвы, плюс прокурор с автострады, которого я изувечила баллонным ключом). Каждое лицо на этих стенах дарило мне мгновенный, мощный выброс моего наркотика.

А Аугусто, мой возлюбленный надзиратель, собрал, замаскировал и прикрыл все это ради меня.

— Ты больше не плачешь, — его голос нарушил мертвую тишину подвала, дрожащий, звучавший в нескольких шагах за моей спиной.

Я медленно повернула голову, волосы скользнули по плечам.

Аугусто все еще стоял у лестницы, но выпрямился.

Его лицо представляло собой неразборчивую картину, где смешались невротическая одержимость, психологический ужас и безграничное восхищение.

Он уловил едва заметную перемену в моей осанке. Стал свидетелем того рокового мгновения, когда моя уязвимость испарилась в ледяном воздухе, уступив место первобытной тьме, вновь заявившей свои права в моих глазах.

Я сделала шаг в его сторону.

— Ты говорил там, на асфальте, что возвел эту бронированную крепость, чтобы защитить меня от самой себя. — Звук моего голоса отразился от звукоизоляции подвала и больше не напоминал жалобные стоны потерявшейся женщины, а походил на медленное, ядовитое шипение кобры, готовящейся броситься на добычу. — Ты утверждал, что моя жажда крови взяла верх над всем остальным. Я убила того прокурора на автостраде не потому, что он заслуживал божественного возмездия, а просто потому, что он встал на моем пути и угрожал раскрыть мою тайну.

Аугусто сглотнул. Его оборонительная поза ослабла, широкие плечи поникли.

— Это чистая правда. Ты окончательно распрощалась со своим моральным компасом, Катарина. Ты променяла романтический идеал мстительницы на грубое наслаждение убийством. И в тот вечер ты до смерти перепугалась. Вся в крови, ты со слезами умоляла меня стать твоим надзирателем, пока ты не сорвалась и не набросилась на первого встречного.

Я остановилась меньше чем в метре от него и склонила голову, разглядывая с ног до головы этого великана, который продал свою душу, выбросил безупречную репутацию на помойку и разрушил собственное душевное равновесие, чтобы стать цербером моего личного ада.

Мастерство Аугусто в кибернетике и судебной медицине, помноженное на его олимпийское хладнокровие, внушало уважение. Он был идеальным сообщником.

Провидческим чистильщиком. Совершенным рабом на службе у такого поврежденного разума, как мой.

Я неторопливо подняла правую руку. Мои горячие пальцы скользнули вдоль его сжатой челюсти, лаская шершавую кожу с показной нежностью, которая так не вязалась с окружавшей нас бойней.

Он закрыл глаза от моего прикосновения и глубоко выдохнул, отдаваясь целиком и полностью моей губительной ауре.