Моя добыча
Шрифт:
— Я не олицетворяла справедливость! — закричала я, разрывая легкие, вырываясь из его рук, по моим щекам струились слезы чистого ужаса.
Я протянула дрожащий палец к снимку с расчлененным мужчиной на стуле.
— Посмотри, что я с ним сделала! Справедливость — это гнить в камере! А это — чистый садизм! Я кромсала людей на куски и получала от этого чудовищное удовольствие!
Последняя правда сорвалась с моих губ, словно яд. Теперь я больше не могла обманывать себя. Эйфория на автостраде, неудержимое возбуждение во время нападения, ледяное хладнокровие,
Это была моя истинная сущность.
Аугусто еще крепче сжал объятия, сдавливая меня так, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, и мы заплакали вместе в безмолвном рыдании.
— Дело прокурора…, — продолжил Аугусто приглушенным голосом у моей кожи, — он был хищником худшей породы. И ты прикончила его, как собаку, прямо на той дороге. В тот вечер, когда ты позвонила мне, вся в крови, ты смеялась до слез. Ты поняла, что жажда крови затмила твой моральный компас. Что следующей жертвой может стать невинный. Что следующей жертвой могу стать я.
Я застыла в его объятиях, словно окаменев.
— Ты умоляла меня, стоя на коленях на асфальте восемь месяцев назад, стать твоей клеткой, — продолжил он дрожащим голосом. — И я поклялся ею стать.
Моя темница вовсе не должна была наказывать. Этот ультрасовременный дом возвели как святилище, чтобы оградить остальной мир от меня.
Аугусто разрушил собственную жизнь: стал соучастником чудовищных убийств, погубил свою душу, стирая следы моих преступлений, смирился с ежедневным унижением — с ролью презираемого надзирателя… И все это лишь ради того, чтобы не дать мне погрузиться в собственные бездны и избежать смертельной инъекции.
Я медленно повернула лицо, мои губы едва коснулись его щеки, влажной от слез.
Взгляд, которым он на меня смотрел, — покорный, опустошенный и безумно страстный, — позволил мне в полной мере осознать безумие, пожиравшее нас обоих.
Мы вовсе не были стереотипной парой похитителя и его жертвы. Мы были двумя хищниками, запертыми в одной клетке.
— Сколько, Аугусто? — прошептала я ледяным тоном, нарушая погребальную тишину подвала. — Сколько панелей в этой комнате?
Он сомкнул веки, с трудом сглотнув. Казалось, температура в подвале упала на десять градусов, прежде чем он произнес окончательный приговор.
— Семнадцать, Катарина. И я смыл кровь с каждого из них ради тебя.
14
Ледяной бетон подвала, казалось, высасывал из моего тела каждую частицу тепла, но слезы, еще мгновение назад заливавшие лицо, внезапно высохли.
Влага испарилась с щек, оставив кожу натянутой и холодной.
Аугусто по-прежнему стоял на коленях за моей спиной, сжимая меня в своих мощных мускулистых руках — так, словно я была карточным
Его массивная грудь вздымалась хаотично, а горячее дыхание, полное отчаяния, обжигало шею.
Он оплакивал гибель моей невинности. Оплакивал смерть той хрупкой, страдающей амнезией и охваченной ужасом женщины, которую он последние месяцы оберегал с чрезмерным рвением, с помощью лжи и успокоительных.
Но пока мой взгляд скользил по десяткам разбросанных фотографий, заламинированным газетным вырезкам и навязчивой паутине красных нитей и лент, покрывавшей стены этого зловещего архива, в моем сознании включился какой-то темный механизм.
Чувство вины — эта удушающая, подавляющая, животная паника от осознания себя серийной убийцей с коллекцией из семнадцати жертв — начало ослабевать.
Это напоминало резкий отлив во время затмения, который оставлял после себя лишь влажный песок, тину и острые рифы морского дна.
Ужас от превращения в чудовище не исчез по мановению волшебной палочки, он был попросту сметен древним, глубинным и совершенно ошеломляющим чувством.
Благодарностью.
Я уперлась обеими руками в пыльный пол и резко поднялась, разом разорвав объятия Аугусто.
— Катарина… — хрипло прошептал Аугусто, его голос дрожал и был полон паники.
Его большие руки повисли в воздухе, пальцы слегка подрагивали, готовые подхватить меня, если я вдруг потеряю сознание или рухну.
Но мои ноги держали меня твердо. Жалобная дрожь, бившая в колени, просто-напросто исчезла.
Мои суставы теперь казались закаленными в стали.
Я выпрямилась во весь рост и неторопливо, расчетливо разгладила темную ткань джинсов. Мой позвоночник распрямился позвонок за позвонком, подбородок поднялся — я приняла царственную, надменную, неумолимую позу.
Застоявшийся, влажный воздух подвала наполнил мои легкие до краев. И по какой-то непонятной причине, которая заставила бы обычного человека содрогнуться и вывернуться наизнанку, запахи плесени, старых бумаг, пыли и запекшейся крови, исходившие от снимков, показались мне самым пьянящим и изысканным ароматом из всех возможных.
Я шагнула вперед — размеренно и бесшумно — к одному из огромных щитов, расположенному дальше всего от бетонной лестницы.
Очевидно, это было самое старое дело: об этом говорили пожелтевшие листы крафт-бумаги и ветхость газетных вырезок, которые Аугусто прикрепил сюда.
Главная фотография изображала шестидесятилетнего мужчину с безупречно уложенной седеющей шевелюрой, в дорогом костюме, стоившем, без сомнения, как небольшой автомобиль, с неизменной самодовольной ухмылкой перед объективом.
Я узнала его с первого взгляда, не из своей нынешней бесплотной жизни, а через воспоминание, всплывшее из лабиринтов моего мозга, как раздувшийся утопленник, поднявшийся на поверхность чернильного озера.
Это был промышленный магнат. Человек власти, глубоко замешанный в масштабной сети международной торговли женщинами и несовершеннолетними.