Моя до конца
Шрифт:
Ужин проходит странно. Почему? Да потому что дружеской атмосферой я пытаюсь разрядить наэлектризованное пространство, которое создают вокруг меня эти двое. Отец и сын. Считающие, наверное, себя абсолютно разными, но на самом деле настолько похожие. Не только внешне. Очень упрямые, закипающие со щелчком пальцев и, пылающие огнем, едва потеряв выдержку, не сумев совладать с эмоциями.
А теперь представьте, что их интересы прямо противоположны. И то, что устраивает одного, другого — нет. А ураганный Ветровский характер, как мы уже знаем, доставшийся моему Макару по наследству от
Ага. Вот и мне все это так себе нравится.
— Оставлю вас, — произношу извиняющимся тоном, но очень рада на минутку сбежать.
И ничего такого вроде бы не происходит, Макар поддерживает меня, Вадим Павлович неудобных вопросов не задает, только вот то, что я имею в виду сложно описать, однако есть почувствовать — перепутать нельзя ни с чем. Это витает в воздухе, вокруг нас, давит на плечи и заполняет комнату гнетущим ощущением. И мне необходимо вдохнуть кислорода, пока я не задохнулась.
Мда… И как искать туалет в этом торговом центре? Возвращаться не собираюсь точно и решаю идти наобум.
Повернув налево, резко торможу и застываю опешив. На меня с огромного портрета смотрит женщина. Я зразу понимаю, кто она, мне не нужно гадать. Глаза Макара пронзают меня даже с рисунка. Его мама была очень красивой женщиной. С озорными, доставшемуся ее сыну глазами и величественной осанкой. Взгляд ли это художника или она действительно отличалась этим достоверно узнать, к сожалению, не окажется возможным, но то, что ее портрет занимает столько места не оставляет простора для фантазии — отец Макара очень ее любил.
Я смотрю на портрет внимательным взглядом долго. Разглядываю черты, желая запечатлеть их в сознании, потому что это лицо матери моего любимого мужчины. Того, кого всем сердцем люблю. Чувствую глубокую благодарность и признательность к женщине, давшую жизнь Макару Ветрову. И сейчас, глядя в выразительные, пусть и нарисованные глаза, мне кажется, что я становлюсь к нему ближе. Прикасаюсь к особенному, хоть и не он сам показал мне её.
— Моя Мария, — голос заставляет вздрогнуть исключительно от неожиданности.
Вадим Павлович подходит ближе. Его взгляд, глядя на рисунок смягчается, в глазах замирают морщинки. Он до сих пор любит её. Это видно. Не нужно быть великим психологом, чтобы видеть, как меняется его взгляд, когда внимание Ветрова-старшего захватывает портрет. Нежность, которая, казалось, ему не присуща. Невозможно спутать, потому что именно так смотрит на меня Макар.
Спустя столько лет…
— Она очень красива, — говорю тише обычного.
— Все Ветровы однолюбы. — Я отрываю взгляд от портрета и смотрю на мужчину. Его слова — констатация факта, — заставляет задуматься, — Мой сын влюблен в тебя со студенческой скамьи. Я ведь прав? Ты и есть та самая загадочная девушка, о которой никому никогда нельзя было спрашивать?
Он обезоруживает меня, и я теряюсь. Не знаю, что ответить, но, кажется, мой ответ ему не требуется. Ветров-старший просто завороженно глядит на картину своей умершей от рака жены и прерывать его не имею права.
Тихо, чтобы не потревожить чужой момент отступаю и возвращаюсь в столовую. Макар сидит, откинувшись на спинку стула. Ноги
— Устал?
— Это место будто силы из меня высасывает, — признается. Голос низкий, хриплый. Ветров будто переплыл океан и сейчас отдыхает. Но только вот океан переплыть невозможно, и он свой собственный, душевный, переплыть не может.
— Твой отец приятный человек, — делюсь впечатлением, на что Макар открывает глаза и хмурит брови.
— Тебе показалось, — бросает коротко и садится ровнее. Теперь его локти лежат на столе, а переплетенные ноги покоятся за ножками обеденного кресла.
— Почему ты с ним так строг? — теперь в нашей паре хмурить брови приходится мне.
— Потому что…
— Потому что я это заслужил, Арина, — Вадим Павлович снова заставляет меня вздрогнуть. Второй раз к ряду и третий раз к ряду — врасплох. Пройдя ближе, занимает свое место и отпивает воду из стакана, смочив горло, — я не был идеальным отцом и у моего сына есть причины злиться, — он выдерживает паузу, чтобы секунду спустя добавить, — Но только так ли ты злишься на меня, сынок? Или эта злость направлена на тебя самого? — добавляет, уперев пытливый взгляд в Макара. Без прикрас.
Глава 36
— Ты пределал этот дом! — не выдерживает Ветров — младший, — дом, в котором жила она. В котором мы были счастливы. — Голос низкий до неузнаваемости. В нем — отголоски старой, запекшейся боли. Ненависти. — Отгрохал эту пустую коробку, чтобы утереть нос партнерам! Из-за своей фантазии! Ты убил все, что связывало меня с ней! — он ударяет кулаком по столу, опрокидывая бокал и никто из нас не решается поднять разбитое о соседнюю тарелку стекло.
Разве имеет значение порядок на столе, если внутри раздрай? В них обоих.
— Да потому что я сходил с ума! — взрывается следом Ветров — старший, — Ты был слишком мал, чтобы помнить, а я не приходил домой, чтобы не пугать тебя своим видом! Своим поведением! Я был похож на сосуд накачанный кровью, сидел на антидепрессантах, новомодных пилюлях, как будто это могло что-то исправить, — в болезненной усмешке кривятся губы, а потом отец смотрит на сына без прикрас. Открыто и уверенно. — Если бы ты не держал меня на этом свете, я пошёл бы за моей Марией.
И в этом тихом голосе столько крика… Того, что Макар, окутанный своей собственной болью не способен услышать.
— Не одному тебе было тяжело! — парирует мой мужчина, — Я был ребенком, потерял мать. Я вообще не понимал, что происходит, а ты приставлял ко мне гувернанток, чужих женщин, которым было на меня плевать! Я даже не понимал, почему мама не идет ко мне! — он так и не сел обратно.
Грубо отодвинув кресло, отходит к окну и утыкается взглядом куда-то далеко. Кулаки в карманах сжаты, ярость искажает его лицо, тревожа воспоминаниями. А я не могу пошевелиться. Знаю, что должна уйти, но не думаю, что Макар оценит этот жест. Уверена, что ему нужно мое присутствие, так же, как этот разговор не предназначен для моих ушей.