Мой прекрасный монстр

Грант Натали

— Милая, — её голос был тихим и успокаивающим, как колыбельная. — Ты не можешь так дальше продолжать. Даже если ты встретила своего истинного, это не значит, что ты должна забыть Нолана. Любовь — это не только метка на коже, это то, что ты чувствуешь здесь. — она положила руку мне на сердце, и я почувствовала его слабое биение.

Она говорила еще что-то, слова лились как мед, сладкие и утешающие, но они проходили сквозь меня, не задерживаясь в сознании. Я думала только об одном — Нолан не приходил ко мне. Не звонил, не писал, словно я перестала существовать

для него в тот момент, когда на моей руке появилась метка. Это разбивало моё и без того раздробленное сердце на еще более мелкие осколки, превращая их в мельчайшую пыль.

Впрочем, могла ли я его винить? Для него это был такой же удар, как и для меня. Может быть, даже сильнее — ведь у него не было метки, он не был “избранным” судьбой. Он был просто обычным парнем, который любил меня всем сердцем, а теперь ему сказали, что эта любовь — ошибка, что мы не предназначены друг другу.

На третий день моего добровольного заточения в комнате пришла Ванда. Я услышала её шаги на лестнице — легкие, танцующие, как всегда, но сейчас в них чувствовалась неуверенность. Она тихонько постучала в дверь, а потом вошла, не дожидаясь ответа — знала, что я не отвечу.

Моя подруга, всегда яркая и энергичная, как солнечный зайчик, с рыжими волосами и веснушками на носу, сейчас двигалась осторожно, словно боялась спугнуть меня. Её обычно сияющие зеленые глаза были тусклыми от беспокойства. Она села на стул у моего письменного стола, положив руки на колени, сжимая и разжимая пальцы — нервная привычка, которая появлялась у неё только в моменты сильного стресса. Я чувствовала ее взгляд на своей спине, но не находила в себе сил обернуться, встретиться с ней глазами, увидеть в них жалость.

— Знаешь, — начала она после долгого молчания, ее голос, обычно звонкий и мелодичный, сейчас звучал приглушенно, словно сквозь вату. — Я понимаю, как тебе тяжело. Но ты должна перестать хоронить себя заживо. Это не выход, поверь мне.

Её голос дрогнул, и я поняла, что она сдерживает слезы. Ванда никогда не плакала — даже когда сломала ногу в трех местах, упав с лошади, даже когда её бросил парень, с которым она встречалась два года. Она всегда была сильной, моей опорой. И сейчас, услышав, как дрожит её голос, я почувствовала укол совести — я заставляла страдать не только себя, но и тех, кто любил меня.

— Ты сильная, ты всегда была сильнее всех нас. Помнишь, как в пятом классе ты одна отбилась от тех мальчишек, которые дразнили нас? Или как ты помогла мне пережить смерть бабушки? Ты всегда находила слова, всегда знала, что делать. И сейчас… сейчас ты должна взять себя в руки. Если не ради себя, то ради Нолана.

При упоминании его имени мое сердце болезненно сжалось, словно кто-то сдавил его ледяной рукой.

— Он тоже страдает, — продолжила Ванда тихо, словно боясь разбудить спящего зверя. — Я видела его вчера в кафе на углу. Он сидел один, уставившись в чашку кофе, и, кажется, не замечал ничего вокруг. Он как призрак, тень самого себя. В его глазах такая пустота, что становится страшно.

Что-то в ее словах проникло

сквозь туман моего отчаяния, сквозь толщу безразличия, которым я окружила себя. Образ страдающего Нолана, сидящего в одиночестве в нашем любимом кафе, где мы обычно встречались после занятий, пронзил меня, словно острый кинжал. Я представила, как он смотрит на пустой стул напротив, где должна была сидеть я, как его пальцы бессознательно крутят чашку, как он хмурит брови, пытаясь понять, что произошло с нами, с нашей любовью.

Впервые за три дня я медленно повернулась к Ванде. Она ахнула, увидев мое лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами, с потрескавшимися губами и болезненной бледностью. Но в её взгляде не было жалости — только решимость помочь.

— Ты должна поговорить с ним, — сказала она твердо. — Вы оба заслуживаете этого. Нельзя просто так перечеркнуть три года отношений из-за… из-за метки.

— Ты не понимаешь, — мой голос был хриплым от долгого молчания, слова царапали горло, как осколки стекла. — Это не просто метка. Это… это приговор. Мы с Ноланом… мы больше не можем быть вместе. Судьба решила иначе.

— К черту судьбу! — воскликнула Ванда с неожиданной страстью, вскакивая со стула. — Судьба не решает за нас! Мы сами выбираем свой путь! Да, метки существуют, да, они связывают людей, но это не значит, что ты обязана подчиняться им!

Её слова были как порывы свежего ветра, врывающиеся в затхлую комнату моего отчаяния. Я смотрела на неё, на её пылающие щеки, на сжатые кулаки, и что-то внутри меня начинало оживать, как весенний росток, пробивающийся сквозь снег.

— Но что, если… что, если мой истинный придет за мной? Что тогда? — прошептала я, озвучивая свой самый глубокий страх.

— Тогда ты посмотришь ему в глаза и скажешь, что твое сердце уже занято, — ответила Ванда без тени сомнения. — Ты скажешь ему, что выбираешь Нолана, что выбираешь любовь, а не судьбу.

Я моргнула, пытаясь осмыслить её слова. Могла ли я действительно противостоять судьбе? Могла ли я выбрать Нолана, несмотря на метку? Сама мысль об этом казалась одновременно ужасающей и освобождающей.

— Но что, если Нолан не захочет меня видеть? Что, если он уже решил, что между нами все кончено? — я озвучила еще один страх, который грыз меня изнутри.

— Есть только один способ узнать, — Ванда подошла ко мне и взяла за руки, осторожно, чтобы не задеть расцарапанную метку. — Поговори с ним. Сегодня. Сейчас. Не позволяй страху решать за тебя.

В её глазах была такая уверенность, такая поддержка, что я почувствовала, как что-то в моей груди начинает оттаивать. Впервые за эти кошмарные дни я позволила себе надежду — крошечную, хрупкую, но все же надежду.

— Я… я не знаю, смогу ли, — призналась я, опуская глаза.

— Сможешь, — Ванда сжала мои руки крепче. — Ты сильнее, чем думаешь.

Я глубоко вдохнула, собирая всю свою решимость. Мысль о том, чтобы увидеть Нолана, поговорить с ним, была одновременно пугающей и желанной, как прыжок в холодную воду в жаркий день.