Мой-мой
Шрифт:
Ксюша дергает за шнурок – загорается красная лампочка. Она ее боксирует, но не бьет, задирает ногу, хорошо. Одна проблема, когда Ксюша задирает свои длинные ноги, она не влезает в объектив видеокамеры. Я отхожу дальше и дальше, и дальше отходить мне уже некуда. Открываю дверь в ванную и отхожу туда.
– Надо включить музыку! – кричит разгоряченная Ксюша. – Под музыку мне будет легче двигаться!
– Нет проблем! – я включаю магнитофон.
Ксюша движется в жестком ритме, я снова отхожу в ванную, в самую крайнюю точку. Сажусь на унитаз, так удобней.
Естественно разбивается, слышен звук битого стекла.
– Что случилось?
– Черт побери, я разбил зеркало!
– Плохая примета, – замечает Ксюша.
– Плохая или не плохая, а без зеркала я, черт возьми, остался!
Со съемками закругляемся. Прошу Ксюшу вынести по пути зеркало на дворовую помойку. Договариваемся, что она придет в субботу и принесет сумку с обувью и одеждой, чтобы можно было работать дальше. Она хочет, чтобы я сделал ей порт-фолио.
У Пии я застаю Люду. Она останется с Каем, пока мы будем ходить в кино. Покуда собирается Пия, Люда успевает мне шепнуть по секрету, что Пия ее спрашивала, не могу ли я работать на КГБ, но Люда ее подозрения рассеяла.
– Ну и зря, – говорю я. – Если бы она думала, что я работаю на
КГБ, ее ощущения были бы острее.
На улице я ловлю машину, и мы едем до кинотеатра "Аврора". По дороге я рассказываю, как я отравился краской, и что разбил зеркало, умалчивая о том, при каких обстоятельствах это произошло.
– А мне позвонили из Хельсинки. Моя машина готова. Я могу ее забирать. В конце этой недели еду в Финляндию. А ты тоже можешь ехать в Финляндию, если у тебя австрийский паспорт?
– Могу, мне визы не надо.
– Но, знаешь, мы лучше едем туда с Каем. Это наше с ним личное дело, мое и его и я не хочу, чтобы там еще кто-то был.
– Как хочешь, мне безразлично.
– А ты был в Финляндии?
– Был в Хельсинки проездом один раз, всего несколько часов. Купил очень хорошего матерчатого оленя. Теперь это любимая игрушка моей дочери.
– Ты за ней скучаешь?
– Я видел ее совсем недавно, до того я жил с ней один почти четыре года, пока ее мама путешествовала и пробовала стать художницей. Сейчас она нагулялась, неплохо этаблировалась в арт-бизнесе и хочет заниматься ребенком, а я могу делать, что захочу. Трудно было быть отцом-одиночкой. Но теперь я – мужчина в свободном полете. А с Анастасией могу увидеться летом.
– Если она будет приходить в Санкт-Петербург, можем знакомить ее с Каем.
Пия очень хорошо говорит по-русски, но ее речь имеет несколько характерных особенностей. Она не употребляет глагол "ехать/ездить", а почти всегда говорит "ходить". Еще она иногда путает женский и мужской род, а также вместо "положить" всегда говорит "поставить". Еще она совершенно не знает мат, ни единого слова, кроме слова "хуй", которое она употребляет с большим удовольствием. Сперва у меня возникла мысль ее чуть-чуть подучить, но я передумал, решил оставить на потом.
В
Исландский фильм "Рейкьявик 2000" – фильм с претензией, переполненый набором расхожих западных клише левацкого толка и политической корректности. Эдакая переслаженая конфета с пресноватым салатом из всего, что попадалось режиссеру под руку. Но Пие он нравится.
– Это очень хороший скандинавский фильм! Думаю, он бы понравился моей маме, – говорит довольная Пия.
– А мне он не очень понравился. Видно, как им там скучно в
Рейкьявике жить, и какие у них выдуманные проблемы, – начинаю критиковать я.
– Это Скандинавия, а не Россия! Там везде скучно. Но фильм очень хороший.
В толпе выходим на улицу. Еще светло.
– Мне надо быть дома в половине десятого, я обещала Люде. Но у нас есть еще немного времени. Можем куда-то ходить что-то выпить.
– Пойдем в сторону дома, там что-нибудь встретим. Можем зайти в гости к художнику Будилову, посмотреть картины. Он здесь в этом доме живет.
– Нет, к Будилову – в другой раз, времени мало. Давай зайдем выпить!
Выпить заходим в "Челюсти". Там малолюдно. Сидит группка студентов театральной академии и за пивом обсуждает спектакль. Мы тоже берем себе по пиву. Сидим. Она на меня смотрит с немым вопросом, ждет, чтобы я что-то сказал, а я вдруг не знаю, о чем говорить и тоже молчу. Завязывается тягостное молчание.
Неожиданно я ощущаю дрожь, мне становится холодно, а через минуту меня уже по-настоящему трясет. Не пойму в чем дело, раньше такого никогда не было. Разве что только один раз в Вене, с Надин, когда мы с ней зачинали ребенка. Тогда нечто подобное я ощутил перед зачатием и в его момент. Но тогда я ощущал мессидж, присутствие души, желавшей воплотиться и нас для этого выбравшей. У меня тогда даже волосы встали дыбом. Если бы это случилось не со мной, никогда бы этому не поверил. Я ощущал тогда это настолько реально, что мне было не по себе. Сейчас же это по-другому.
– Что с тобой? – тревожно спрашивает Пия.
– Не знаю, может, это от отравления краской или от того, что я ел грибную икру, но и то, и другое я делал вчера.
Сквозь дрожь и леденящий холод пытаюсь сконцентрироваться и понять. В чем дело. Возникает смутное подозрение, что это делает Пия. Что она на меня как-то влияет. Но она вроде бы не напряжена и не сконцентрирована. Поэтому заподозрить ее в энергетической атаке трудно.
– Лучше пойти, – выбиваю я стучащими зубами.
Мы выходим на Моховую, и меня отпускает. Пытаюсь поймать машину, но движения в это время здесь почти нет. Идем пешком. Вдруг снова хватает. Заскакиваю в недавно открывшийся магазин "24 часа", чтобы согреться, но не могу.