Мой-мой
Шрифт:
Мы пьем красное французское вино. По вину я соскучился. В Вене я привык пить вина. В России же приходится пить водку. Вина стоят здесь гораздо дороже, чем на Западе.
После ужина я вынимаю свои фотографии. Показываю. Им очень нравится. Величественные виды Сибири и камлания моей мамы, начавшей в последние годы заниматься шамано-терапией и лечить людей.
– После климакса у некоторых сибирских женщин открывается шаманический дар, утратив детородную функцию, они обретают способность лечить, – объясняю я. – Это
На ночь Ханнели располагается на диване в гостиной. Кай, привыкший в последнее время спать с мамой, недовольно отправляется в свою комнату, а мы с Пией закрываем за собой дверь спальни.
Глава 22. УТРО. ОКРАСКА БАТАРЕИ. КИТАЙСКИЙ ПРОЕКТ. "ФОРА".
Многое в этом романе будет начинаться утром и закачиваться ночью
– до того самого момента, когда я не утрачу сон и не обрету бессонницу. Тогда дни и ночи сольются для меня воедино, они будут перетекать друг в друга, и между ними не будет больше границ.
А пока я еще сплю, уткнувшись лицом в рыжие волосы финской женщины по имени Пия. Сквозь сон я слышу, как включается функция будильника на ее мобильном телефоне. Слышу, как она просыпается, как встает, чешет задницу и смотрит в зеркало. Даже слышу, как она улыбается. Как выглядывает в окно, и как выходит из спальни.
Из слуха сквозь сон я опять погружаюсь в сон, и во сне я на какое-то время теряю слух, а потом вновь его обретаю и снова начинаю слышать сквозь сон. Слышу, как что она снова в комнате. Ходит по полу и роется в шкафу. Одевается. Смотрит на меня.
Я открываю глаза – она одета. Она ничего не говорит, а только смотрит. Я снимаю со стоящего рядом тренажерного велосипеда свои штаны и быстро в них влезаю. Я уверен, что я одеваюсь гораздо быстрее других мужчин, потому, что я никогда не ношу трусы, даже зимой. И штаны я одеваю просто так – на голое тело.
Не носить трусы – очень удобно. Тогда их не надо стирать. Когда не носишь трусы, тогда не потеет член и это более гигиенично, чем, если бы он потел. Это женщинам необходимы трусы, потому что они часто в них что что-нибудь носят, то прокладки, то что-то другое, иногда они носят в них деньги.
Денег же у меня не так много, чтобы носить их в трусах. Поэтому я ношу их в кармане, или в кошельке, или в сумке. Но в трусах – никогда!
Мы выходим на улицу, и я вдруг прозреваю. Я неожиданно начинаю видеть то, что не видел. О, Пия, Пия! Я всегда буду тебе благодарен за то, что ты невольно открыла мне глаза на эти стороны петербургской жизни! Не будь тебя, я бы их никогда не увидел! Разве что только случайно. С тобой же я
Когда мы выходим на улицу, примерно в восемь пятнадцать, то попадаем в перформанс. Я не мог видеть его в прошлый раз, потому как уходил раньше, когда еще не было восьми.
Сейчас же действо в полном разгаре. Со всех сторон, вернее из всех окрестных казарм потоками колонн вываливают солдаты, курсанты и матросы и идут, идут в непонятном мне, но понятном их командирам направлении, выпуская в морозный воздух теплые струйки пара из тысяч ртов. Все они идут в одну сторону. Куда-то к Таврическому парку за кинотеатр "Ленинград".
– Пия, что это? – спрашиваю я. – Это что, всегда так?
– Да, всегда, когда я иду на работу, а иду я к половине девятого.
Мы идем дальше и поворачиваем на Чайковского. Сбоку у стены стоит человек на одной ноге. Рядом с ним сидит большой лохматый пес.
– Этот человек тоже всегда стоит здесь в это время, – говорит
Пия. – В другое время я его никогда не видела.
– Да ты что! А я вообще ни его, ни этой собаки, ни разу не видел, хотя похоже, что он здесь, на Чайковского живет!
– Ты думаешь, что это странно?
– Я думаю, что – да! А еще я думаю, что нам надо сходить в кино.
Как ты на это смотришь? Я давно в кино не ходил.
– Я тоже. А куда мы пойдем?
– Мы пойдем на Неделю Исландских Фильмов, которая открывается завтра. Надеюсь, у вас в консульстве есть пригласительные билеты?
– А, так? Я буду об этом спрашивать.
– А я буду заниматься ремонтом.
– Пока!
– Пока!
У моего дома мы расстаемся. Я иду направо под арку, а она налево
– через дорогу к консульству. Там она будет работать, а я даже не знаю, чем она занимается. По своей невнимательности и нечуткости не удосужился поинтересоваться. А нужно было бы.
Что делать в такую рань? Ложиться еще поспать? Пойти завтракать в "Колобок"? Или же действительно заняться ремонтом?
Я с ненавистью смотрю на синюю батарею и тут же решаю ее покрасить. Белую эмаль такого же типа, как и ИКБ, я уже заблаговременно купил. Кроме того, купил я резиновые перчатки, кисть и строительный респиратор.
Я приоткрываю окно и бросаюсь вперед – на окраску. Крашу, как угорелый, теряю даже счет времени и чувствую, что действительно угорел. Отравился. От запаха краски. Она страшно вонючая, а я нею еще батареи крашу. На раскаленных батареях она быстро сохнет, какая-то гадость из нее испаряется, а я эту гадость полной грудью вдыхаю. Все это я замечаю, когда покрашено уже полторы батареи, и впадаю в полную панику. Мечусь по квартире, выскакиваю на балкон, обливаю себя душем. Ничего не помогает. Решаю, что может стать легче, если поем. Я ведь сегодня не завтракал.