Мой-мой
Шрифт:
– У художника Будилова вы будете платить по пять. Он живет в самом центре, и у него есть ванна. Вы будете жить по два человека в комнате. Устраивает?
– Замечательно! Ты можешь нас отсюда забрать?
– Где находится ваша гостиница?
– На 3-ей Советской улице.
– Знаю. Мы подойдем с Будиловым через 40 минут.
В гостинице меня поджидает неожиданность. Среди четырех австрийцев есть одно знакомое лицо. С кожаного дивана рисэпшена мне блядски улыбается Антье Мейер. Так вот, кто дал Йенсу мой номер! А почему не позвонила сама? Хотела сделать мне юберрашунг? Молодец, получилось неплохо.
– Толстой, – сразу предупреждает она. – Я
DJ-ей. У нас с тобой ничего не будет. Заруби себе это на носу!
Франц, мрачный прыщавый урод, смотрит на меня изподлобья.
– Конечно же, нет, Антье! Как я могу отнимать тебя у Франца? Ему ведь, бедняге, вряд ли удастся найти себе другую женщину, а у меня с этим, как ты сама знаешь, никогда не бывало проблем. Да он должен быть на седьмом небе от счастья, что у него есть ты! Не правда ли, Франц?
В ответ Франц злобно на меня зыркает и отворачивается в сторону.
– Толстой, оставь Франца в покое! Знаешь, что у меня есть? Я привезла тебе сигару!
– Не может быть! Ты врешь! Сигару?
– Да, сигару! Толстую и хорошую. Вот!
С этими словами Антье лезет в сумку и, немного порывшись, достает сигару в металлическом футляре. Да, хороший ответный удар, ничего не скажешь. Пощечина! Молодец, Антье, я умею ценить юмор! Мстительная подлая стерва, как же красиво это у тебя получилось! Просто шапку снять мне перед тобой надо бы!
С Антье я познакомился в Вене около года назад, когда у меня была еще своя галерея. Однажды поздно вечером, возвращаясь откуда-то с Юрием Живаго, русским гроссмейстером, семнадцать лет назад привезенным в Австрию ребенком, человеком уникальной судьбы, о котором можно было бы написать книгу, роман "Доктор Живаго", причем более читабельный, чем устаревший и пустой роман Пастернака, поднятый на поверхность литературы уже давно схлынувшей политической волной, мы зашли поужинать в ресторан "Кент" возле Брунненмаркта. Ресторан "Кент" в Вене – заведение культовое. Он открыт 24 часа в сутки и находится в турецких руках. В нем бесчисленное количество помещений, есть большой внутренний двор с фонтаном, и дешевая турецкая кухня. В ресторан "Кент" похаживает богема. Там часто можно кого-нибудь встретить. В тот раз мы встретили там знакомую компанию архитектурных журналистов, в которой была тогда мне еще не знакомая Антье.
Вместе с Мануэлой Хетцель, которую я знал еще раньше, Антье имела собственное информационное агентство, поставляющее материалы о дизайне и архитектуре для немецкоязычной прессы. Насколько мне было известно, это был довольно прибыльный бизнес. Отираясь около архитекторов, Антье и Мануэла отирались возле денег, ведь ни для кого не секрет, что основные средства в современном мире инвестируются, прежде всего, в строительство. Кроме того, собирая и распространяя информацию об архитектуре, они попадали в общество нажористых и респектабельных дяденек, где остро ощущался дефицит женщин, и где они чувствовали себя королевами.
Выходя из "Кента", я попробовал нагло поцеловать Антье, ведшую себя на протяжении всего вечера вызывающе и вульгарно. Мое приставание она восприняла благосклонно и весьма обнадеживающе. Поэтому я предложил ей пойти выпить еще.
– Ладно, но только если по дороге домой, – сразу согласилась она.
Домой нам было, можно сказать, по пути. Жила она на Гумпендорферштрассэ в двух шагах от моей галереи. Я предложил зайти в заведение "Нахтазиль", название которого в переводе на русский означает "ночной притон". Был еще, разумеется, и "Тагазиль", то есть "дневной притон". "Дневной притон" работал до десяти часов вечера, после чего он закрывался, и
Из "дневного притона" публика перекочевывала в "ночной", и оставалась там до тех пор, пока не открывался "дневной", и так далее до бесконечности. Таким образом, дни сменяли ночи, а ночи дни, и постоянные клиенты, в этих двух культовых заведениях обитавшие, могли эти смены прослеживать и наблюдать.
Интересной особенностью упомянутых заведений было еще и то, что "дневной притон" находился на уровне улицы, как обычное питейное заведение, а "ночной" – в подвале, куда надо было спускаться по длинной мрачной лестнице с низкими потолками.
Выпивка там была по цене вполне доступной практически каждому, при этом значительно дешевле, чем во всех окрестных барах. Собирались же андерграундные писатели, начинающие музыканты и неудавшиеся актеры.
Открытые после разгрома Пражской весны чешскими политическими эмигрантами, бежавшими в Австрию, "дневной" и "ночной" притоны влачат свое злачное, тлетворное существование до сих пор, и я настоятельно рекомендую вам их посетить, если вы будете когда-нибудь в Вене. Находятся они рядом с западным вокзалом Вестбанхоф на улице под названием Штумпергассэ. Можете спросить прохожих, и вам подскажут.
До "Нахтазиля" нас довезла на машине Мануэла. Все было бы хорошо, но на хвосте у меня висел Юрий Живаго, и мне не хотелось его отшивать, так как он был тогда еще моим другом. Втроем мы спустились в подвал, поздоровались с хозяином заведения Иржи, крикнувшем мне по-русски "здравствуй, товарищ!", и уселись за длинный дубовый стол. Заказали красного вина, поставляемого в "Нахтазиль" со специальных виноградников, выпили, я стал предлагать Антье сходить на экскурсию в мою галерею, расположенную на параллельной улице. Антье отказалась, очевидно подозревая, что мы накинемся там на нее с Юрием Живаго вдвоем, но под предлогом, что у нее есть сожитель, с которым она хоть и не расписана, но изменять которому считает безнравственным. Понимая, что ее не удастся уломать сразу, я пригласил Антье на открытие выставки британской художницы Рэбекки Прайс. Она обещала прийти, и я от нее в тот вечер отстал.
Выставка Рэбекки Прайс, ввиду беременности лично не приехавшей, а приславшей работы по почте в огромных картонных ящиках, называлась "The Price of Love". Большие абстрактные полотна изображали ощущения художницы в перерывах между любовными утехами с ее новым мужем. Антье пришла. Когда дело близилось уже к шапочному разбору, я подошел к Антье, сидевшей в кресле в проходном, длинном помещении галереи, ведущим к черному выходу, и о чем-то беседовавшей с модной итальянской галерейщицей. Вокруг них на стульях расположился пьяный скучающий бомонд. Я посмотрел на ярко накрашенные губы Антье, возбуждающе шевелившиеся в процессе разговора, и ощутил эрекцию. Ее лицо находилось как раз на уровне моего паха, и мне стали приходить в голову всякие неприличные мысли. Очевидно, заметив напряжение у меня в штанах, Антье взглянула на меня сверху вниз и произнесла невинным голосом:
– Толстой, у тебя нет сигары?
Я смутился, не зная, что ей ответить. А она ждала. Я догадывался, чего она хочет. Она явно жаждала развлечения, перформанса для людей, в тот момент за нами наблюдавших и которых ей бы хотелось шокировать. Я прекрасно знал, что я должен был вытащить хуй, и что она возьмет его в губы. Знал, но не решался.
– Толстой, я хочу сигару! – произнесла она, в этот раз с томным приказом.
– Где ж я тебе ее возьму? – растерянно пробурчал я.
Взглянув на меня, как на последнее ничтожество, Антье тогда отвернулась.