Москва
Шрифт:
Ирма оживилась, что-то прощебетала на английском, но, как и в предыдущий раз, я ничего не понял и лишь отрицательно замотал головой. Ну как объяснить этой девочке, что это не более чем словесный мусор, застрявший в башке после просмотра кучи голливудских боевиков, где все копы — непременно полицейские офицеры?!
Ещё немного и пришлось бы удаляться не солоно не хлебавши, но положение спас смуглый мужчина с тонкими бровями и чуть женственным ртом. На нём был серый скучный костюм-тройка, деловая рубашка с галстуком и безукоризненно начищенные ботинки.
Мужчина совершенно
При виде его моя собеседница затрепетала, вошедший явно ей нравился.
— Добрый день, Ирмочка! Дай я тебя поцелую, — он хотел поцеловать девушку в губы, потом всё-таки изменил намерения, чмокнув в щёку и, приобняв.
Закончив, с интересом посмотрел на меня.
— Это вы из милиции?
— Да. Моя фамилия — Быстров. Представлю здесь особый оперативно-следственный отдел при наркомате внутренних дел.
— Очень приятно. Илья Ильич Шнейдер, секретарь и переводчик Айседоры Дункан. Пока хозяйка вместе с мужем в Америке, меня оставили здесь… так сказать, на помощь Ирмочке. А Ирмочка у нас, увы, так и не преуспела в русском. Ну да вы уже поняли это, — улыбнулся он.
Я кивнул.
— Да, чтобы вы понимали: Ирма — не случайный человек. Она — одна из лучших учениц Айседоры и её приёмная дочь.
— Приму к сведению, — пообещал я.
Когда-то краем уха мне приходилось слышать, что поскольку своих детей у знаменитой танцовщицы не было, Айседора Дункан удочерила нескольких талантливых девочек из разных стран. Ирма, судя по произношению, показалась мне скорее немкой или скандинавкой, нежели американкой.
— Вы пришли сюда, чтобы переговорить насчёт учёбы для своего ребёнка? — быстро затараторил Шнейдер. — Заверяю вас — это самое правильное решение в вашей жизни. Девочки в школе учатся не просто танцевать, их учат выражать танцем мысли и чувства. Они будут летать, как птицы, гнуться, как юные деревца под ветром, радоваться, как радуется майское утро, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как кошка… Им предоставляется полный пансион с едой и жильём, весь второй этаж переоборудован под спальни. На лето классы выезжают на дачу, но, поскольку мы не хотим, чтобы наши ученицы маялись от безделья, они будут не только учиться танцу, но и трудиться на огороде. Это будут всесторонне развитые и гармоничные люди будущего. Ну, а Ирма, например, преподаёт им пластику.
Он по хозяйски обнял девушку.
— Звучит крайне привлекательно, — заверил я, — но я пришёл по служебной надобности.
— Что-то случилось, раз мы вдруг заинтересовали милицию? — напрягся Шнейдер.
— Случилось, — подтвердил я и рассказал о цели своего визита.
Илья Ильич слушал и параллельно переводил мои слова Ирме. Узнав, о страшной находке, та вздрогнула и с ужасом поглядела на меня, словно это я отрубил той несчастной голову.
— Поскольку мы установили, что жертва занималась балетом, то обращаемся во все театры и танцевальные школы за помощью, — заключил я.
— Не возражаете, если мы немного переговорим с Ирмой? — спросил Илья Ильич.
— Конечно.
— Благодарю.
Несколько
— Кажется, у нас есть для вас кое-какие сведения, товарищ Быстров — наконец произнёс Шайдер. — Думаю, они вас заинтересуют. Дело в том, что примерно две недели назад уволилась одна из наших преподавательниц — Ольга Мартынюк. И она как нельзя лучше соответствует вашему описанию: молодая брюнетка с длинными волосами, невысокая и стройная.
— Так-так, — у меня от напряжения чуть руки не зачесались. — И что с ней произошло? Она пропала?
— Как вам сказать… официально она уволилась, но видите ли, — Шнайдер замолчал, формулируя фразу. — В общем, Ольга увольнялась не сама. Заявление об уходе принёс её жених, некто Вик Суровый.
— Простите, кто?
— Вик Суровый… Насколько я понимаю, это не настоящее его имя, а псевдоним. Он поэт, возможно, вам приходилось читать его стихи — их иногда публикуют в «Гудке»?
— Не читал, — признался я.
— Так вот, дело в том, что отношения между Ольгой и Викой были, мягко говоря, далеки от идеального. Не раз нам приходилось видеть Олю в слезах, Вик жутко её ревновал. Доходило и до синяков с побоями.
— Вот как, — внутренний голос заговорил, что вероятно — это и есть наш клиент.
Хотя, конечно, сто процентной гарантии давать нельзя.
— Увы, — вздохнул Шнайдер.
— А что — поводы для ревности имелись?
— Красивая женщина — сама по себе повод для ревности, — философски заметил Илья Ильич. — А Ольга — настоящая красавица, не при Ирме будет сказано, — скосил он глаза в сторону иностранки.
Я усмехнулся.
— Нет, вы не подумайте, у нас с Ирмой всё серьёзно. Мы собираемся пожениться в самом скором времени.
— Поздравляю, — сказал я.
— Спасибо.
— Расскажите побольше об этом Вике.
— Хорошо. Сам Вик хоть и строит из себя поэта, всё равно остаётся всего-навсего эпигоном Сергея Есенина. Причём эпигоном бездарным, жалкой и лишённой таланта копией. Пытается во всём ему подражать. Одевается как Есенин, ведёт себя как Есенин, в стихах подражает. Он и с Олей-то наверное закрутил, потому что Сергей познакомился с Айседорой. Да он бы и в блондина перекрасился как Серёжа, вот только сколько рыжего не крась, а толку всё равно мало, — усмехнулся Шнайдер.
— Рыжего? Вы сказали рыжего? — во мне во всю ширь развернулся и заиграл охотничий инстинкт.
— Ну да. А что вас так сильно удивило?
— Вы сказали, что Вик Суровый рыжий…
— Да. И готов это подтвердить, сколько угодно. Знаете, такой деревенский увалень, волосы кудряшками, похожие на медную стружку, всё лицо в конопушках. Как говорят американцы: можно вывезти человека из деревни, но вывести деревню из человека — никогда, — вздохнул Илья Ильич.
Я, правда, слышал это выражение немного в другой редакции, но кто его знает, этих американцев — может и вправду так говорят, или Шнайдер на свой лад перетолмачил.