Мои Друзья

Бакман Фредрик

— Я люблю газеты, — бурчит он.

— Вы думаете, это потому, что вы такой юный? Вам трудно ездить на поезде? Вы скучаете по карете с лошадью? — спрашивает она.

— Смешно, — говорит он.

— Это называется сарказм. У вашего поколения он был? — ухмыляется она.

Он уже собирается сказать что-нибудь умное в ответ — что газеты лучше интернета, потому что газетой можно ударить человека по лицу, — но не успевает. Потому что в вагон входит контролёр, чтобы проверить билеты у новых пассажиров. Луиза поднимает глаза и шипит — чуть громче, чем нужно:

— Вам надо с ним поговорить!

— Простите? — обижается Тед.

— С контролёром! Дайте ему свой номер телефона! — предлагает Луиза.

— Я определённо не собираюсь этого делать, — информирует

её Тед.

Луиза энергично кивает.

— Да, потому что вам нужно познакомиться с мужчиной, который не гений! Хотите, я поговорю с ним?

— Нет! Ни в коем случае! И что вы имеете в виду? Вы ничего о нём не знаете! Может, он и есть гений! — шёпотом говорит Тед — голос стал нервным, как у человека, увидевшего обезьяну с бомбой. Луиза фыркает.

— У него татуировки на руках, я не думаю, что он гений…

— В его татуировках нет ничего плохого, — ворчит Тед, но тут же сожалеет об этом.

— Значит, вы разглядели его татуировки?

— Нет! И я не собираюсь давать ему номер телефона! — шипит Тед.

— Почему нет? Вдруг он — любовь всей вашей жизни?

— Прекратите!

— Он не ваш тип? Вы боитесь, что вы не его тип? Что ему не нравятся зануды?

— Я не говорил… Что вы имеете в виду… Прекратите! Просто прекратите!

Луиза задумчиво смотрит сначала на контролёра, потом на Теда.

— Мне кажется, вы боитесь, что он из тех, кому нравятся немного опасные мужчины — а вы боитесь, что недостаточно опасны.

— Не делайте ничего глу… — успевает сказать Тед, но уже слишком поздно: когда контролёр проходит мимо, Луиза поднимает банку и говорит:

— Привет! За встречу!

Контролёр удивлённо улыбается.

— Привет, и вам того же!

— Мы празднуем! — торжествующе кивает Луиза.

— О? — улыбается контролёр.

— Мы празднуем, что Тед только что вышел из тюрьмы! — говорит Луиза.

Брови контролёра взлетают так высоко, что их можно было бы с натяжкой назвать чёлкой. Он так долго прочищает горло, что в конце обнаруживает у себя совсем другой голос.

— О… кей. Ну, поздравляю тогда!

Луиза весело кивает. Тед ничего не делает — разумеется, он уже провалился сквозь землю и сгорел в реке лавы. Контролёр нервно оглядывается и умоляюще бормочет «Новые пассажиры?» в сторону остальных, потом торопится дальше. Лицо Теда не могло бы быть краснее, если бы у него не было кожи.

— Зачем вы это сделали? — яростно шипит он.

— Теперь вы кажетесь опасным! — любезно информирует его Луиза.

— Спасибо, большое спасибо, — иронично говорит Тед.

— Пожалуйста, — совершенно без иронии отвечает Луиза.

Тед пытается думать, что должен хотя бы быть благодарен — что она не сказала, что он похитил её.

— Али и Йоар вас действительно полюбили бы, — ворчит Тед, глядя на картину.

— Спасибо, — улыбается Луиза.

— Это по-прежнему не комплимент.

— Но это всё равно спасибо. Можно спросить кое-что? — тут же говорит Луиза, не дожидаясь ответа, потому что каждое слово из её рта уже мчится под гору. — Али изнасиловали?

Тед поворачивается и смотрит на неё — так потрясённо, что даже Луиза чуть теряется.

— Почему… почему вы спрашиваете? — говорит он.

Луиза прячется за волосами и пожимает плечами.

— Просто подумала. Что-то было в том, как вы рассказывали. Что она говорила «я верю в тебя», когда вы говорили «я тебя люблю». Когда тебя изнасиловали, это, наверное, самое большое, что ты можешь сделать, — верить в кого-то. По-настоящему… верить ему. Доверять. Особенно мальчику.

Поезд стоит неподвижно, и проходит долгое время, прежде чем Тед осознаёт, что покачивается он сам.

— С вами…? — шепчет он, но Луиза быстро качает головой.

— Нет. Но с Рыбкой — в приюте, где она жила до того, как мы встретились. Вот почему мы всегда спали с отвёртками в руках.

Голос Теда не вполне твёрд, когда он продолжает:

— Али… Она… она любила мамину лазанью. Мама работала в ночную смену и готовила заранее, оставляла в морозилке. Али любила приходить на кухню

и смотреть, как я разогреваю в микроволновке. Она открывала шкафчики и смотрела на все банки консервов и пачки спагетти, как на что-то волшебное, — потому что в её доме все шкафчики были пусты, кроме тех, что с бутылками. Когда в нашем доме нажимали на выключатель, на потолке загорался свет — потому что у нас в доме всё работало. Мама была такой же бедной, как все на нашей улице, но она… держала всё вместе, понимаете? Всё работало. Али никогда этого не знала. Тогда первый раз я понял, что что-то не так. А потом однажды пришёл мой старший брат — открыл входную дверь, пока мы были на кухне, — и Али инстинктивно потянулась к ящику с кухонными приборами. Это был первый раз, когда я видел, как кто-то, кроме Йоара, делает это — ищет… оружие. В конце концов она объяснила. Это заняло долгое время: всё выходило по чуть-чуть, одна история могла занимать несколько недель. Её папа не становился агрессивным от выпивки — не как отец Йоара. Папа Али просто любил веселиться. Умел танцевать и пить вино, но ещё лучше умел не открывать счета. Он не хотел, чтобы Али называла его «папой», хотел, чтобы звала «приятелем», — потому что не хотел быть взрослым. Потому что такие взрослые, как он, не понимают: взрослые должны быть взрослыми, чтобы дети могли быть детьми. Поэтому их дом всегда был полон веселья — всегда полон незнакомцев, в конце одной вечеринки или в начале другой. Группы женщин, курящих на кухне, мужчины, распевающие и шатающиеся из комнаты в комнату. В семь лет это была небезопасная среда для Али. В десять — угрожающая. В период полового созревания — опасная. Она рассказала мне поздно ночью, когда мы были одни. О… об одном друге её папы, и о газировке, которая была странная на вкус, и о том, как она проснулась голой с мужчиной сверху. Она сказала, что не помнит даже, что произошло, — просто увидела царапины на щеках мужчины и сначала не могла понять, что сделала их она. Потом… потом просто взорвалась. Как чудовище, проснувшееся ради самозащиты. Мужчина был пьяным и медленным, и Али говорила, что, наверное, так сильно боролась, что вспотела — и вдруг выскользнула из его рук. Она дралась и пинала изо всех сил, пока он не завопил и не упал. Схватила одеяло и прыгнула в окно с первого этажа, подвернула лодыжку при приземлении, но всё равно убежала в лес прятаться. Она отсутствовала почти двадцать четыре часа. Папа даже не заметил. Когда она вернулась домой, он только что проснулся с похмельем и думал, что она была в школе. Она никогда ему не рассказывала. Однажды ночью она стояла на крыше их многоквартирного дома и едва не прыгнула. На следующую ночь стояла снова — немного ближе к краю. Ночь за ночью, всё ближе и ближе — пока однажды не вернулась в квартиру и не обнаружила повсюду коробки для переезда. Папа вдруг устал от города, где они жили: сказал, что там больше нет веселья, слишком много людей, которые хотят вернуть одолженные деньги. На следующий день в квартире остались только счета — Али с папой давно уехали. Вот как они оказались в нашем городе. Вот как она нас нашла.

Тед замолкает. Он так ясно помнит выражение лица Али — как она сидела на его кровати в подвале и рассказывала всё это. Крупные слёзы на маленьких угловатых скулах, как она развела руки, как печальный фокусник, и прошептала: «И вот, готово: теперь я здесь».

Он помнит, как она рассказала, что всегда спит с ножом под подушкой. Тед был так наивен, что спросил: разве это не опасно — не порежется ли она во сне? Али просто улыбнулась и сказала, что это самое милое, что она когда-либо слышала.

— Вы, наверное, правы, — шепчет Тед Луизе в поезде. — Она говорила, что верит в нас, — никогда, что любит. Потому что это значило для неё больше, чем любовь.

Он по-прежнему не упоминает нож.

— Она и Рыбка понравились бы друг другу, — говорит Луиза из-за волос, рисуя самых красивых тараканов в мире в своём альбоме.

— Да, наверное, — соглашается Тед.

— Можно ещё кое-что спросить?

— Да, — говорит Тед — как будто у тебя когда-нибудь есть выбор с таким человеком, как Луиза.