Мои Друзья

Бакман Фредрик

Тед изо всех сил старается не звучать заинтересованно — и терпит поражение:

— То есть… у Рыбки была рыбка?

— Да.

— Как звали рыбку?

— Бастер.

— Хорошее имя для рыбки, — неохотно признаёт Тед.

— Правда? Это я придумала! — торжествующе улыбается она.

Собака исчезает. Луиза выглядывает из поезда с куда большей драматичностью, чем кажется Теду необходимым, машет ему, как будто они секретные агенты, и прокрадывается на платформу, будто пытается избежать

лазерных лучей.

— Маленький засранец, — ворчит Тед.

— Мрачный старик, — ухмыляется она.

На платформе полно других пассажиров, праздно слоняющихся размять ноги. Тед оглядывается — всё ещё прикидывает, не лучше ли всё-таки бросить маленького засранца. На другой стороне путей — дорога и автобусная остановка. Без навеса. И темнеет, и холодает. Кто знает, сколько ждать там автобуса — мрачному старику? Он представляет, как художник смеялся бы над тем, что одно из последних, что Тед ему сказал, — что будет приятно побыть в тишине.

— Вы снова будете чихать? — спрашивает Луиза.

— Нет! — обещает Тед.

— Лицо выглядит очень странно, — информирует она его.

Тед не отвечает. Он идёт вдоль поезда с руками за спиной — как прыгун с трамплина, — а Луиза скачет рядом, как человек, у которого никогда не болела шея.

— Больно? Там, где ударили ножом? — спрашивает она, глядя на ногу, которой он хромает.

— Нет.

— Я один раз ломала руку, очень болело. Но на гипс можно было рисовать! Вам делали гипс, когда ударили ножом?

— Нет.

— Жалко.

Они идут дальше молча. Наконец любопытство Теда побеждает его ворчание.

— Как вы сломали руку? — спрашивает он.

— Один парень в приюте выбросил меня через окно.

Она говорит это так, будто рассказывает, что кто-то однажды бросил в неё карандашом.

— Что?! Что случилось? — восклицает Тед — потрясённый.

— Мне пришлось переехать. Они сказали, что я должна оплатить окно.

— То, через которое вас выбросили? Это самое нелепое, что я когда-либо… — начинает Тед, но она слабо улыбается.

— Нет. Другое окно. То, через которое я выбросила парня.

Рукав её задрался, видна сеть шрамов.

— Мне жаль, — говорит он.

— Не нужно, я почти не пострадала.

— Нет. Я имею в виду: мне жаль, что вы говорите об этом, как о чём-то обычном. Жаль, что у вас не было лучшего детства. Это не ваша вина.

Она жуёт щёки и сосредоточенно пинает маленький камушек.

— Вы снова будете учительствовать, когда вернётесь домой?

Вопрос бьёт Теда, как из катапульты.

— Не думаю, — говорит он — голос вдруг стал хрупче.

— Жаль, — говорит она.

— Почему?

— Наверное, вы были хороши в этом.

— На чём вы это основываете? — фыркает он — неприятнее, чем хотел.

—

Вас ударили ножом не потому, что вы были мишенью. Вы пострадали, пытаясь защитить кого-то другого. Все учителя, которых я встречала, убежали бы.

Тед крепко сжимает руки за спиной, чтобы она не видела, что они дрожат.

— Это не работа учителя — защищать учеников, — бормочет он: он сам в это не верит, но слышал, как это сказал один коллега.

— Да, это работа, — спокойно отвечает она.

На всех скамейках, мимо которых они проходят, сидят люди. Наконец они добираются до пустой, и Тед садится — по инстинкту. Предварительно достав платок и тщательно протерев скамейку, конечно. Луиза садится рядом — без платка — и выдаёт:

— Так, значит, вместо того чтобы сидеть в поезде, вы предпочли выйти… и сидеть?

— Это вы хотели выйти! — указывает он.

— Ну, извините, что подумала, будто вам нужен воздух! Вот, возьмите бесплатную газету! — стонет она.

Тед с изумлением берёт газету.

— Откуда вы её взяли?

— Лежала на скамейке.

Тед выпускает её так, будто у той зубы.

— Вы подобрали газету со скамейки?

— Это вы любите газеты.

— Но не со скамеек! До неё мог дотронуться кто угодно!

— Говорит старик, который чихает на людей!

Тед краснеет.

— Я чихнул на сиденье. Не на человека. Я…

— На это сиденье садятся люди! — указывает Луиза.

Тед дышит через нос и пытается придумать что-нибудь умное — но останавливается, когда замечает у неё в руках альбом. Она берёт его всюду. Художник был таким же. Поэтому вместо умного Тед говорит кое-что честное:

— Я… прошу прощения, что раньше смотрел в ваш альбом, пока вы рисовали. Это было неправильно с моей стороны.

— Не беспокойтесь, — быстро бормочет она, но голос у неё слабее, а хватка на альбоме крепче.

— Мне надо было лучше знать, — говорит Тед, потому что так и есть.

Когда они были подростками, художник никогда не хотел показывать что-то незаконченное. Искусство — это обнажённость: нужно самому решать, когда ты к этому готов — и с кем. Луиза долго взвешивает слова на языке — куда дольше обычного — прежде чем отвечает:

— Просто пока я не показала рисунок кому-то, он только мой. Понимаете? Ещё не слишком поздно что-то исправить. Я плохо рисую — медленно. Те, кто рисует хорошо, просто хорошие… всегда. Их худшие рисунки всё равно великолепны. Если бы вы увидели мои худшие рисунки — поняли бы, что я просто самозванка. Но… пока рисунок не закончен — не слишком поздно. Это единственное время, когда я… себе нравлюсь.

Тед смотрит в небо. Уголки губ у него чуть подрагивают, ямочки на щеках то углубляются, то разглаживаются.