Мне отмщение
Шрифт:
Надо сказать, с Тариком он поступил не слишком хорошо: попросту ничего не рассказывал. Абу аль-Хайр решил, что чем меньше у нерегиля сведений, тем меньше соблазна пуститься в приключения. Вот жду ответа от хранителя ширмы, вот получил ответ от хранителя ширмы, вот сегодня ночью идем во дворец - а в остальном положись на меня, о Тарик.
Конечно, Тарик злился и прижимал уши. Пытался расспрашивать - и подслушивать. Мысли. Ха. Знаем мы вас, сумеречных. Учитель Абу аль-Хайра, смеясь, говорил: нет ничего проще,
И даже сейчас нерегиль не может смириться и пытается выкусить хоть крошку знания:
– Скажи мне: ты... написал ему правду? О том, кто придет на прием?
– Да, - коротко ответил Абу аль-Хайр.
До того он ограничивался мотанием головы и красноречивым мычанием хранителя важного секрета.
– Ты рехнулся?
– страшно зашипел Тарик.
– Эй-эй!.. Ты мой гулям! Забыл? С господином так не разговаривают!
– Как ты мог?!..
– Якзана аль-Лауни невозможно обмануть - даже в письме, - устало объяснил Абу аль-Хайр.
– Да с чего ты решил, что этот Якзан аль-Лауни будет мне помогать?!
– Ты все мозги в пустыне оставил, о... тьфу на тебя. Ладно, ты не знаешь, что последний год происходило в халифском дворце - это понятно. Ладно, имя тоже ничего не говорит тебе, - ну и вправду, "Бодрствующий", таким часто награждали невольника-привратника.
– Но ты бы хоть на нисбу его посмотрел, о бедствие из бедствий...
– Нисбу?.. аль-Лауни?..
– Именно.
– Ты хочешь сказать, что он из Лаона? Человечек по имени Якзан?
Над ними раздалось вежливое покашливание. И глуховатый, как нижняя струна лауда, но четкий для слуха голос произнес с сухой лаонской церемонностью:
– Госпожа моя матушка назвала меня Иорветом.
Абу аль-Хайр с трудом, нехотя и с нехорошим комком в груди поднял глаза.
И снова - как в ту душную пыльную ночь в Ятрибе, как в тот памятный день в Баб-аз-Захабе, когда он приносил присягу, - он встретился с нездешним, обморочно-спокойным взглядом существа, душа которого слабо пришпилена к телу и вьется на ветру вечности, трепеща в пустой голубизне небес.
– Приветствую тебя, о Абу Хамзан, - бледные губы изогнулись в намеке на улыбку.
Почему-то Абу аль-Хайр чувствовал, что "я это думаю только для себя" ему не поможет. Сероватые в желтизну глазищи смотрели в какое-то другое зеркало его души, заложенное глубже, чем плавает мысль. Туда, куда сам Абу аль-Хайр не стал бы заглядывать.
– Прошу прощения за то, что не имел чести знать такое достойное имя, - на безупречном ашшари промурлыкал Тарик.
И, судя по шерстяному шороху джуббы, склонился в низком поклоне. Давай, замурлыкивай
Глазищи смигнули, и Абу аль-Хайра попустило. Шелестя жестким сукном черной парадной фараджийи, хранитель ширмы спустился на циновки дворика. Они все продолжали сидеть как сидели на этой халфе - Якзан аль-Лауни выступил из черноты внутренних покоев совершенно неожиданно. Сумеречник в черном придворном платье чиновника высшего ранга чуть наклонился - рукав кафтана почти касался плеча Абу аль-Хайра. Видимо, смотрел в глаза Тарику.
Оборачиваться не хотелось, а сумеречники молчали. Потом лаонец резко что-то сказал - по-лаонски.
– Тебе-то откуда знать?
– так же резко - но на ашшари - ответил Тарик.
Видимо, Якзан аль-Лауни улыбнулся: то еще зрелище, надо сказать. Как будто всплывает из-подо льда бледное, бледное лицо... странно, кстати, почему бледное, хранитель ширмы не отличался цветом кожи и волос от остальных своих золотистых, переливающихся рыжиной сородичей.
Нерегиль резко выдохнул. Но смолчал - вот диво дивное. Впрочем, с хранителем ширмы обычно не спорили, это точно.
Сахиб ас-ситр переступил по циновке мягкими туфлями и наклонился чуть сильнее - видимо, чтобы заглянуть в глаза женщинам. Сначала Арве - та придушенно пискнула. И тут же осеклась. Потом Шаадийе - та стойко смолчала. Молодец девчушка, то, что надо.
– Да-аа...
– согласился Якзан аль-Лауни, разгибаясь.
И добавил, пока Абу аль-Хайр не успел удивиться:
– Ты, о Абу Хамзан, и ты, о девушка, которую называют Шаадийа, но которую на самом деле зовут Хинан, идите за мной. А... ты... и ты - ждите.
– ...Хмм... Я полагал, что в Басре среди чиновников только один предатель - эмир...
– задумчиво проговорил халиф, пощипывая короткую черную бородку.
И перевел взгляд на Якзана аль-Лауни, сидевшего, как и полагалось, у занавеса.
Тронная подушка-даст лежала в остроконечной стенной нише, выложенной золотисто-синими изразцами. Из-за света лампы казалось, что халиф сидит внутри яркой шкатулки. Помятый за множество приемов занавес был отодвинут в сторону, и хранитель ширмы небрежно придерживал его локтем. Вторая рука неподвижно лежала на колене подвернутой ноги.
Поймав взгляд халифа, сумеречник бледно улыбнулся. И покосился в сторону Абу аль-Хайра - говори, мол.
Тот сказал:
– У эмира-предателя должны быть сообщники. Много сообщников, о мой халиф.
– Мне нужны доказательства. Бессудных казней и убийств я не допущу.
– Подойди сюда, о Хинан, - вдруг кивнул золотистой головой лаонец.
Девушка скользнула вперед с опытной грацией танцовщицы.
– Она добудет нам доказательства, - подтвердил Абу аль-Хайр.