Мне отмщение
Шрифт:
– Позови нерегиля, раз уж ты его привез, о Абу Хамзан, - кашлянув, приказал аль-Мамун.
Ноги затекли, а жизнь почти иссякла в Абу аль-Хайре, но он нашел в себе силы встать и выйти из приемного зальчика. В соседней комнате горела одинокая лампа у стены. Вон он, этот внутренний дворик.
На циновках из халфы, свернувшись калачиком, бемятежно спала Арва.
Одна.
Нерегиля во дворике не было.
– Что же ты делаешь, сволочь. Что же ты делаешь, аль-Кариа, бедствие из бедствий, пакостное ты подлое
– ахнул Абу аль-Хайр.
И в отчаянии сел на темные, склизкие от росы ступени.
Когда существо в черной придворной фараджийе, поманив за собой Абу аль-Хайра и Шаадийю, скрылось в ночной, пахнущей алоэ темноте, Арва боязливо выдохнула воздух - а до того, похоже, и не дышала, до того боялась пошевелиться:
– Тьфу ты страсть какая, хуже гулы...
И обернулась к сидевшему рядом юному невольнику:
– А ты, братец, не испугался? А, красавчик?
И, поправляя край платка, поиграла бровью. Абу аль-Хайр, видать, обзавелся гулямчонком - этого юношу Арва еще не видела среди слуг. Явно из кипчаков, безбородый, полногубый, с миндалевидными оленьими глазами - вах, этот отрок чаровал взгляды мужчин и женщин, и всякий мог искать его расположения. Вот почему господин не призывал ее последние два дня - не иначе как уединялся с новым приобретением...
Поганец, тем не менее, даже глазом в ее сторону не повел, словно муха ему прожужжала. Ну, точно любимчик. И какой нравный - всего-то пару раз водил его господин в спальню, а уже нос задрал, фу ты ну ты...
Под арками в темноте галереи кто-то пошевелился.
– Кто там?
– вскинулась Арва.
А вдруг это евнухи Великой госпожи, придушат еще.
– О владычица красавиц, от вида которой луна говорит "мне стыдно, я скроюсь!". Мое имя - Зейнаб, и я служу здесь всем женщинам и девушкам без изъятия, - прошамкал из ночного безвидного места старческий голос.
И на халфу осторожно сползла, кряхтя и посапывая, тучная старуха, туго обмотанная хиджабом, цвет которого угадывался даже в темноте - красный. Нет, конечно, хиджаб был черным, но то, что это сводня, сомневаться не приходилось.
Арва без колебаний сняла с пальца кольцо с сапфиром - подарок давешнего неблагодарного, чтоб ему зебб отсох, а яблоко всегда казалось лимоном. Она-то уже видела себя в столице, а этот черный жирный ишак... Ну да ладно.
– Мир тебе, о матушка. Я здесь как одинокая птица на ветке, просвети малознающую, бредущую наощупь...
Старуха подковыляла ближе и грузно плюхнулась на циновки. Без малейшего смущения смахнула с ее ладони перстень, поднесла к крючковатому носу. И горько покачала головой:
– Горе тебе, о девушка, не знающая здешних порядков и обычаев...
Арва быстро сняла с пальца еще один, с хорошим ярким яхонтом.
– Ну...
– сводня
– Вот что ты должна знать, о девушка. Великая госпожа более всего любит, когда ей самолично подносят по утрам парное молоко. Так что прям завтра ей чашку неси. Стражу в хариме нынче несут не евнухи, а поганые кафиры-сумеречники с ихними бабами. Баб тех подкупить никак нельзя, только словами договаривайся. Деньги не суй - получишь тростью от смотрителя занавески, ты его, льва рыкающего, видела уже.
Арва только сглотнула.
– И вот еще что...
– покивала старуха, заправляя волосы под платок.
– Рядом с Великой госпожой во всякое время сидит сумеречница, что над всеми сумеречницами-охранницами главная. Лицом белая, мордой острая, волосищи смоляные текут рекой! Платьев на ней понадевано - аж шесть штук, одно другого краше. То волшебная женщина, и служит она нашему святому шейху Кассиму аль-Джунайду, мир ему и благословение от Всевышнего, но правоверная она или нет - о том мне неизвестно. Главной сумеречнице тоже оказывай почет и уважение, не то - сама знаешь - проклянет тебя шейх. Он здесь тоже поблизости у войска обретается. Ну вот, теперь тебе все известно, и да убережет тебя Всевышний. А что ж тебя одну-одинешеньку здесь оставили?
– Как одну?
– всполошилась Арва.
– Я с...
Она быстро обернулась, но никакого кипчакского гулямчонка рядом с ней уже не было - словно юноша привиделся ей в неверных приморских сумерках.
Повернулась обратно к старухе - ее тоже след простыл. Тьфу, заколдованное место, ночь - джиннам, день - нам.
Вздохнув, Арва прилегла на циновки и свернулась калачиком. Выспишься - хоть цвет лица не погубишь. А цвет лица ей очень, очень скоро понадобится.
Майеса сидела на красивых ровных циновках и целилась веером в лаковую шкатулку, что подобно черному жуку блестела поверх ларца для зеркала, ларца для притираний и трех больших ханьских коробок для заколок. Пирамидку на спор отодвинули на шесть шагов, а веер то и дело сдувало залетавшим из садов бризом.
– Третий раз - последний, Майеса!
– не иначе как под руку пропела Саюри.
– Бро-сай! Бро-сай!
– захлопали в ладоши остальные.
Майеса плавно вбросила веер в воздух. Он послушно проплыл до пирамидки - и скользнул по верху шкатулки!
– Ах! Дурной, злой ветер!
– воскликнула девушка.
– Платье - долой!
– в экстазе заорали все, и принялись тащить за рукава, стягивая с нее уже третий слой одежд.
Но ничего, на Саюри уже и следующего хитами не было, а две прозрачных рубашки поддерживала хлипкая лента алого кушака. Хохоча и притворно отбиваясь, Майеса мотала головой и дергала локтями, заваливаясь то на один, то на другой бок.