Мираж

Хашогги Сохейр

— Для вас? Но почему для вас?

— Потому что, естественно, я тоже буду там. Но мы, кажется, заговорились. Идите домой, дорогая. Становится слишком холодно. Обдумайте все хорошенько. Если вы согласитесь, то в моем присутствии произнесите слово «Тебриз», не важно, о чем вы при этом будете говорить.

Если до моего отъезда вы так и не сможете решиться, не беда, пошлите мне почтовую открытку — по любому поводу, но в тексте должно быть слово «Тебриз».

— О, Филипп, как трудно поверить во все это. Господи, и это моя жизнь!

— Простите, принцесса, но вы заслуживаете

лучшей доли. Идите, дорогая. У нас еще есть в запасе несколько дней. Возможно, мы сможем еще раз поговорить без свидетелей. Но решение необходимо принять в любом случае.

— Я не знаю пока, каким будет мое решение. Но я не смогу найти слов, чтобы выразить вам свою благодарность, Филипп.

— Не стоит меня благодарить. Мы же друзья, а дружба обязывает ко многому, надеюсь, вы понимаете меня? Доброй ночи, принцесса.

Входя в дом, Амира еще раз взглянула на хрустально блиставшую луну. Подняв глаза, она уловила едва заметное движение занавески в окне второго этажа. Может быть, это игра ее воображения?

— Доброй ночи, — прошептала она в темноту сада. — Доброй ночи, любовь моя.

Ранние гости

Отшумел праздник, бедуины вернулись в пустыню, иностранные гости на переполненных самолетах разлетались по домам, но Али настоял, чтобы Филипп еще немного задержался в аль-Ремале.

— Оставайтесь в этом доме, — сказал Али. — Мы пробудем здесь еще несколько дней, так что вам не придется переезжать в гостиницу или во дворец. Видите ли, я все подготовил заранее.

Его радушие показалось Амире несколько притворным: несомненно, Али разыгрывал благодарность и гостеприимство, чтобы кого-то ублажить, но скорее всего у принца были какие-то далеко идущие планы, но какие, Амира не могла понять.

Филипп всячески сопротивлялся, ссылаясь на оставленную во Франции практику, но звонок из королевского дворца расставил все точки над «i». У короля после праздничных излишеств разыгрался приступ подагры — срочно понадобилась помощь доктора Рошона.

— Видите, как мудр Аллах, — сияя лучезарной улыбкой, сказал Али. — Даже недомогание моего отца оказалось на руку.

— Завтра суббота, — задумчиво произнес Филипп, — так что если я сегодня улечу, то два дня буду сидеть дома или околачиваться по окрестным бистро, а здесь у меня великолепная компания. Но днем в воскресенье мне надо будет лететь. Иншалла,— добавил он с улыбкой.

— Пусть произойдет то, что должно произойти, но все равно нам будет грустно провожать вас, друг мой.

Амира мысленно поблагодарила Бога за задержку с отъездом француза. Она была уверена, что в оставшееся время найдет способ переговорить с ним без помех. Ей нужно было выслушать его соображения, она нуждалась в совете. Амира поняла, что без Филиппа не сможет принять окончательного решения.

Однако все складывалось не слишком удачно. Весь день в субботу Амире пришлось помогать Зейнаб со сборами: сестра мужа переезжала домой вместе с семьей. Зейнаб подняла крик по поводу пары сережек, которые она якобы забыла на туалетном столике. После долгих поисков

драгоценности были найдены в шкатулке.

Филипп целый день пропадал во дворце. Вернулся он затемно, уставший и измотанный, и сразу отправился в свою комнату отдыхать. Али уехал на какую-то назначенную встречу и, позвонив откуда-то, сказал, чтобы Филипп и Амира ужинали без него. Снова они вдвоем сели за стол, что — Амира знала это наверняка — шокировало слуг до глубины души. Филипп потерял аппетит и почти ничего не ел, выпив за ужином только стакан белого вина. Шел неспешный разговор о пустяках. Оставалось только произнести слово «Тебриз». Но оно так и не прозвучало. «Рано, еще не время», — решила Амира.

Няня принесла Карима. Посидев на коленях у Амиры, малыш сполз на пол и добрался до ног дяди Филиппа. Когда мальчишка забирался на колени к Филиппу, вернулся Али, шумный и чем-то возбужденный. Амира подумала, что он пьян.

— Какая идиллия! — рассмеявшись, воскликнул Али. — Я грешным делом подумал, что ошибся и забрел в дом богатого европейца, его молодой жены и маленького ребенка.

— Возможно, возможно, — проговорил Филипп, — но где вы видите богатого европейца?

Али снова рассмеялся.

— Друг мой, я кое-что вам привез, — сказал он.

Али вышел и через минуту вернулся с большой коробкой. В ней оказались великолепное тоби, гутра и черный агал,украшенный золотыми, массивными застежками — истинно арабское одеяние.

— Сначала был Лоуренс Аравийский, — радовался Али, — а теперь будет Филипп Ремальский.

Филипп тоже не остался в долгу. Али он подарил летную кожаную куртку, точную копию тех курток, в которых летали американские пилоты во время второй мировой войны. Для дома — по ближневосточному этикету Филипп не мог дарить подарки жене хозяина — француз преподнес цепочку из филигранно вырезанных из слоновой кости голубок.

«Какая душещипательная и трогательная сцена и какое лицемерие», — подумала Амира. От мерзкого чувства, охватившего ее, женщине захотелось громко закричать. Ну почему она не может сказать то, что хочет: «Я уезжаю и забираю с собой Карима»? И почему Филипп не встанет и не скажет: «И не вздумайте помешать нам, друг мой»?

Нет это невозможно. Потому что ужасные последствия таких слов даже трудно себе представить. Но и жить среди притворства и лжи невозможно — от этого рискуешь сойти с ума.

Маленький семейный праздник по ремальским меркам оказался коротким. Филипп явно демонстрировал свою усталость, а Али заявил, что завтра у него ранняя деловая встреча.

— Но я, естественно, вернусь, чтобы проводить вас в аэропорт, друг мой, — заверил он Филиппа.

Француз, бормоча слова признательности и извинения, отправился спать. Али, поиграв некоторое время с Каримом, который тоже смертельно хотел спать, ушел в спальню.

Не спалось только Амире. Лежа в кровати, она вглядывалась в темноту, чувствуя себя, как путник в пустыне в темную беззвездную ночь. Надо двигаться, но в каком направлении? Почти светало, когда Амира наконец убаюкала себя словами, что все на свете в руках Божьих.