Миа

Твист Оливер

— И вместе с тем, я почти ничего не знаю о твоей жизни. Ты никогда ничего не рассказываешь мне о себе. Почему?

— Что ты хочешь обо мне знать?

— Все! Я хочу знать о тебе все, — она приподнялась и заглянула мне в лицо с по-детски непосредственным любопытством. Была такой забавной в этот момент и милой.

— Все? Ну хорошо. Вот, родился и живу. Дышу, вдыхаю и выдыхаю. Когда-нибудь со стопроцентной вероятностью перестану. Надеюсь, что не скоро. Это все.

Она разочарованно сморщила носик, надула губы:

— Так может про себя любой сказать.

— Так, я и есть любой, Миа. Я не знаю, что тебе рассказать. Нет в

моей жизни ничего значительного и замечательного. Ничего такого, интересного, ни приключений, ни героических свершений. Я и путешествовал только из интерната в интернат.

Она покачала укоризненно головой, потом провела указательным пальцем по моему лицу, словно разделив его по профилю на две части, темную и светлую, подумалось мне. И остановившись на подбородке сказала:

— Ну, хорошо. Может расскажешь тогда, откуда этот замечательный шрам? Давно хотела у тебя спросить.

Я вздохнул и погладил ее по волосам, перебирая пальцами тяжелые, гладкие пряди. Она улыбнулась и, поймав мою руку, прижалась к ней щекой. Потом коснулась губами ладони, не отрывая взгляда от моего лица.

— Да нечего рассказывать, — сказал я тихо. — На уроке физры о снаряд ударился.

Она снова прикоснулась губами к моему запястью, помолчала, а потом произнесла серьезно, слегка нахмурившись:

— Ты говоришь неправду, верно?

— Да.

Миа наклонила голову, пристально посмотрела мне в глаза:

— Не хочешь рассказывать?

— Нет.

Она кивнула, словно соглашаясь, потом вновь опустилась на мою руку, помолчала о чем-то размышляя и рассеяно глядя на потолок. И вдруг сказала:

— А давай поиграем.

— Во что? — откликнулся я без особого энтузиазма. Было довольно поздно, и я чувствовал, что пора уходить, чтобы без проблем добраться до общежития. Я уже выучил расписание всех местных автобусов, хотя и не всегда успевал их застать. И тогда брел по ночному городу пешком, любуясь на фонари и ярко освещенные витрины. Иногда везло с попуткой.

— В вопросы и ответы. Только с условием, говорить правду, только правду, и ничего кроме правды. Ну или молчать. Чур, я первая вопросы задаю!

Я согласился, усмехнувшись про себя ее простодушной хитрости, и она ожидаемо вернулась к волновавшему ее предмету:

— Этот шрам. Ты получил его в драке?

Я задумался, в моем представлении драка обычно предполагает все же какие-то взаимообразные действия, где противники с разной степенью успешности пытаются нанести друг другу урон. Побеждает сильнейший, или быстрейший, или наглейший, ну в общем шанс есть у каждого. То, что произошло тем вечером, не было дракой в таком ее понимании, у меня не было шансов отбиться, а уж о том, чтобы нанести какой-нибудь урон братьям, орудующим своими кулаками с методичностью отбойных молотков, и думать было смешно. Пожалуй, Син был на редкость точен, когда определил это как наказание за преступление. Я не знал, что сказать терпеливо ждущей моего ответа Миа. Она заговорила сама:

— Их было несколько?

— Да, — неохотно подтвердил я.

— Из-за девушки?

У нас над головами летел через сказочную чащу, не касаясь копытами фиолетовой травы, еще более сказочный единорог. Сквозь штору пробивался слабый свет, стоявшей на подоконнике лампы, погружая всю комнату в золотисто-серый туман, делавший очертания окружающей нас обстановки, нечеткими и стертыми. С улицы не доносилось ни звука. Эта комната, всегда, когда я в нее попадал, такая

спокойная, имела, как мне казалось, свою особую атмосферу. Она заключала нас в некую капсулу, отрезая весь внешний мир, оставляя его со своими заботами и проблемами где-то далеко за пределами этих стен, погружая в свою особую реальность. В реальность Миа, где мысли текли неторопливо и безмятежно, где можно было хоть ненадолго расслабиться, даря друг другу тепло и ласку, не думая ни о чем. Стараясь не думать. Но вместе с тем было в этом что-то ненастоящее, что-то чужое. Чаще всего меня не покидало ощущение неправильности происходящего. Но к своему стыду я должен признаться, гнал от себя эти мысли и чувства. Не давал им проникнуть в сознание, наслаждаясь минутами близости и отдыха. Я молчал так долго, что Миа окликнула меня, возможно, думая, что я уснул.

— Поговорим о чем-нибудь другом, — сказал я ей. Ощущение приятной расслабленности куда-то ушло. Я мог бы рассказать ей все из своей простой, безрадостной биографии, даже самое неприятное, по одной-единственной причине — мне было безразлично, как она к этому отнесется. Но были темы, которых я не хотел касаться, события, воспоминания о которых, камнем упав на самое дно души, до сих пор заставляли меня корчиться от боли.

Рука Миа коснулась моей щеки и замерла там:

— Хорошо… Но если ты не уезжаешь к родителям, то где пропадаешь по выходным, чем занимаешься?

Она снова подняла голову и посмотрела на меня с внезапно вспыхнувшей в глазах тревогой и подозрением:

— У тебя там кто-то есть, в том городе? Девушка?

— О чем ты? — я привлек ее к себе и поцеловал, смутно мечтая, чтобы она перестала меня расспрашивать. — Какая девушка? Я навещаю друга, только и всего.

— Друга? Каждые выходные? Это правда? Ты никогда не говорил, что у тебя есть друг в другом городе.

— Ну вот зачем мне тебя обманывать. Я просто не думал, что тебе может быть интересно. Тем более, что это не имеет никакого значения в наших отношениях… тех, которые есть. И тем более в тех, которых нет. Поэтому зачем мне врать.

Она вдруг резко села, схватила со спинки кровати свою футболку и натянула ее нервными, дерганными движениями, потом повернула ко мне покрасневшее лицо и сердито уставилась, нахмурив брови.

— Эй, — встревоженно спросил я ее, — в чем дело?

— Ни в чем, — едва слышно ответила она и отвернулась. Потом попросила: Расскажи мне о своем друге.

— Ну если хочешь, — я пожал плечами. — Его зовут Йойо. Я прожил с ним в одной комнате свой последний год в интернате. Самый странный год в моей жизни. После чего поступил учиться в наш лучший в мире вуз и уехал. А он остался и до сих пор живет там, только работает воспитателем в младшей группе, возится с мелкотой. Говорит, ему это нравится. Может поэтому он не захотел никуда уходить. Но я рад, что он остался, и мне есть куда приезжать на выходные.

Она снова повернулась, откинула на спину волосы и, склонившись над моим лицом, всмотрелась в него, мягко заблестевшими глазами. Потом сказала:

— Ты бы мог проводить выходные здесь. Все выходные, никуда не уходя. Мы бы вместе готовили завтрак, гуляли днем, а не ночью. Вместе засыпали и просыпались. Или целыми днями читали книги, занимались, смотрели кино, разговаривали… Хочешь, я куплю тебе красивую зубную щетку? Такую, брутальную, мужскую с черной щетиной и такой же черной, прозрачной ручкой. Очень необычно. Я знаю, где их продают.