Миа
Шрифт:
— Нет, я больше не приду, — мне с большим трудом дались эти короткие слова, язык стал неповоротливым и тяжелым. — Только, если как друг. Прости. Я не хотел, чтобы тебе было плохо. Я лишь хотел, чтобы тебе было хорошо.
— Я знаю, — сказала она тихим, глухим голосом, спрятав лицо в ладонях и опустив голову, так что волосы совсем скрыли ее. — И возможно поэтому мне сейчас так невыносимо плохо. Скажи, у нас с ней есть что-то общее? Ты поэтому был со мной?
— Нет, не поэтому. Но вы действительно чем-то похожи. Не внешне, нет. Чем-то другим, я не знаю, как это выразить, — сказал я с тоской. Но она вдруг с внезапной надеждой взглянула мне в глаза.
— А ты, когда-нибудь сможешь поцеловать меня, именно меня, также как ту девушку?
И
— Нет.
Свет, вспыхнувший в ее глазах, потух, и она произнесла очень тихо:
— Тогда уходи. Уходи сейчас, пока я тебя отпускаю.
И я ушел, а что еще мне оставалось делать. Ушел в совершенно паршивом настроении, чувствуя себя не просто виноватым, а тяжело, непоправимо виноватым. Осознание этого лежало на сердце свинцовой тяжестью.
Глава 12 Ночной звонок
Миа позвонила ночью. Весь следующий день после нашего разговора я, погружаясь в невеселые размышления, едва слышал содержание лекций. Хотел узнать, как она, и не решался позвонить ей. Малодушно боялся, что она неправильно истолкует мой интерес, боялся дать ей ложную надежду. Я действительно не мог дать ей того, что она хотела, как бы ни старался, как бы ни желал этого сам. То, что я испытывал к ней: нежность, привязанность, благодарность, восхищение, было так ничтожно мало, так недостаточно по сравнению с тем, что готова была подарить мне она. Я не мог пойти на такой неравноценный обмен.
Резкая трель звонка вырвала меня из сонного забытья, я машинально бросил взгляд на часы, было двадцать минут второго. От настойчивого, громкого сигнала захолонуло сердце. Я услышал ее голос, прерывающийся, едва различимый, и почувствовал, как меня замутило от внезапно вспыхнувшей тревоги.
— Миа? Что случилось? Ты меня слышишь?
Краем глаза увидел, как на своей койке подскочил и удивленно вытаращился на меня Макс.
— Так это была Миа, — потрясенно произнес он. — Ну ты даешь…
— Макс, заткнись, — бросил я, мучительно пытаясь разобрать, что шептала в трубку Миа.
— Эрик, пожалуйста, приезжай, — ее голос доносился словно с другой планеты, с планеты отчаяния, планеты гибнущих душ, и это было по-настоящему жутко. — Эрик, мне страшно.
— Хорошо, Миа! — крикнул я. — Я сейчас приеду. Скажи мне, что с тобой?
Она несколько раз всхлипнула и прошелестела бледным, слабым голосом: Пожалуйста, Эрик, мне так плохо…
Я не стал больше ждать, еще раз крикнул ей, что скоро буду, и соскочил с кровати. Быстро натянув штаны, схватил на ходу куртку, и уже в дверях, обернулся к застывшему на кровати Максу. Его и без того большие, круглые глаза, сейчас без очков стали похожи на блюдца.
— Хоть слово кому-нибудь скажешь, и я тебя закопаю, — сказал я ему и вспомнил при этом Сина.
— Эрик, могила! — прошептал он, но я уже вылетел за дверь.
На улице было безлюдно и как-то очень мрачно, я бежал вдоль дороги, молясь о машине. И, наконец, увидев свет фар, бросился наперерез катившему мне навстречу автомобилю. Реакция у водителя была ничего так, нормальная, но он все же вскользь задел меня по бедру, когда тормозил под визг шин и собственные не очень литературные выкрики. На следующей день на этом месте расцвел на ноге огромный, темно-фиолетовый, синяк. Но в тот момент, я не почувствовал боли от столкновения, почти не сознавал и сам удар. Немолодой водитель, распахнул дверцу и резво выскочил с явным намерением навалять мне по первое число. Я почти лежал на капоте, намертво вцепившись в него руками, чтобы взбешеный моей выходкой водила, не мог стащить меня с машины и отшвырнуть прочь, что он и попытался немедленно сделать. Единственное, чего я боялся, что он заедет мне монтировкой или гаечным ключом по голове и вырубит, прежде чем я смогу ему хоть что-нибудь объяснить, поэтому я сразу прервал его гневные вопли своим криком.
— Помогите, пожалуйста! Там человеку плохо, — я повторял это снова и снова,
— Чего тебе надо, псих?
Я назвал адрес, и он хмуро пробурчал, смачно сплюнув при этом:
— Ладно, так уж и быть доброшу. От машины-то отцепись.
— Спасибо! Большое спасибо, — сказал я, все еще подозрительно глядевшему на меня дядечке, и едва не расплакался от облегчения.
Надо отдать ему должное, он даже не хотел брать у меня деньги, когда мы добрались до места, по дороге проскакивая на красный свет, но я все равно выгреб всю наличность, что была у меня в кармане и оставил на сиденье.
У двери подъезда меня на какой-то миг накрыла волна паники, что я забыл код домофона, который еще в первую встречу сообщила мне Миа. Но цифры сами собой выскочили из памяти, а пальцы почти автоматически набрали нехитрое сочетание из двух семерок и девятки.
Я бежал по коридору так быстро, как позволяло сбитое дыхание, но все равно не мог отделаться от чувства, что едва двигаюсь. Словно увяз в густом сиропе или очутился в кошмарном сне, где ты обычно судорожно и безрезультатно пытаешься сдвинуться с места, а что-то неведомое, но нестерпимо жуткое за твоей спиной все ближе и ближе, вот-вот настигнет. От этого волосы на голове поднимаются дыбом, а из горла пытается вырваться крик, но вязнет в черном, душном воздухе и ты только хрипишь от бессилия. Сознание панически рвалось вперед, а ставшее вдруг катастрофически неуклюжим и медлительным тело никак не поспевало за ним, и это ввергало в отчаяние. Временами, пол уходил у меня из-под ног, качался как корабельная палуба, и где-то навязчиво и глухо стучали барабаны. Я никак не мог сообразить зачем они здесь, мне все хотелось крикнуть, чтобы они заткнулись, чтобы перестали. И только потом я понял, что это пульсировала кровь у меня в ушах. На звонок никто не ответил, а спустя несколько секунд я обнаружил, что дверь открыта. В квартире, стояла тишина, такая неживая тишина, что меня на самом деле замутило от липкого, холодного страха.
Миа лежала в большой комнате на ковре возле дивана, сжавшись в комок, светлые волосы закрыв лицо, разметались по полу. В руке был зажат белый, пластиковый пузырек из-под каких-то лекарств. Под столом валялось несколько мятых и выпотрошенных упаковок. «Зачем, Миа,» — простонал я мысленно. Меня пронзило чувство, что она уже не дышит. Все кончено, я опоздал. Понял, что сейчас потеряю сознание, потому что кошмар гнавшийся за мной всю дорогу, все-таки настиг меня и схватил своей ледяной рукой сердце, запустив туда острые как бритвы когти. Тогда я прикусил язык зубами, пронзительная боль заставила организм встряхнуться, а во рту стало солоно. Но я почти не сознавал этого, и рухнув на колени, перевернул ставшее вдруг очень тяжелым тело. Миа слегка захрипела, и я закричал, мешая надежду с отчаяньем:
— Миа, очнись! Ну, пожалуйста, очнись!
Она не отвечала, не открывала глаза. Только невнятно и тихо стонала, когда я начинал трясти ее, пытаясь привести в чувство, будто пыталась что-то сказать, а потом снова затихала. И мне казалось, что она стремительно уплывает у меня из рук туда, куда никому уже не дотянуться. Теряя голову от ужаса, я ударил ее по щеке, один и другой раз, и когда она все же с усилием разлепила глаза, подхватив под мышки, потащил в ванную, надеясь вызвать рвоту. Пару нестерпимых минут, которые я уверен стоили мне нескольких лет жизни, казалось, что бесполезно, ничего не выйдет. Потом тело ее судорожно дернулось, потом еще раз и в белоснежную емкость ванны хлынуло мутной струей содержимое желудка, в котором виднелись блекло-розовые горошины целых таблеток и крупные светлые кусочки. Ее начало рвать сильно и мучительно, но в ту минуту для меня не было звуков прекраснее. Я включил холодную воду и умыл ей лицо. Потом набрал воды в стаканчик, стоявший на полке, предварительно вытряхнув из него зубную щетку. Она упала куда-то на пол с глухим костяным звуком, а я попытался напоить Миа, повторяя как заведенный: