Миа
Шрифт:
Георг и правда оказался большой шишкой, на двери кабинета, предваряла который роскошная приемная, значились только его имя и фамилия, выбитые золотыми буквами на эбеново-черной поверхности таблички. Да и все здание, в котором располагалась фирма Георга, как я понял, его главный офис, производило требуемое впечатление, и дорогой обстановкой, и безупречно одетым и вежливым персоналом. Нас встретил секретарь Георга, молодой человек затянутый в строгий костюм, великолепно на нем сидевший, и попросил немного подождать, предложив расположиться в уютных с виду креслах. Спросил: будем ли мы чай или кофе и, получив отказ, оставил нас в покое, углубившись в свои дела. Вскоре от Георга вышел посетитель, и мы вошли в апартаменты. По-другому
Стива решительно двинулся по обширному светлому ковру к сидящему за столом человеку. Я немного замешкался, лихорадочно соображая, достаточно ли хорошо я вытер ноги перед тем как войти в здание, и не потянется ли за мной цепочка неприлично грязных следов, если я тоже решусь топтать этот бежевый с затейливым восточным узором шедевр ковроткачества. Еще подосадовал про себя: как только людям в голову приходит стелить на пол такие маркие ковры. Поэтому так и остался стоять в отдалении держа в охапке довольно неудобные коробки, пока Стива не кивнул мне на черный кожаный диван: там положи.
— Наслышан о вас молодой человек, — сказал тем временем Георг, доброжелательно улыбаясь, и, после того, как я пристроил на диване свою ношу, поманил меня рукой. — Подойдите поближе. Дайте на вас посмотреть. Так-так! Хорошо. Надеюсь, что вы и дальше будете радовать нас своим успехами. Если постараетесь вас ждет достойное будущее. Между прочим, у нас с вами одна альма-матер. В этом институте еще мой дед и отец учились. Вот, думал, и я продолжу династию. Но, к сожалению, наследников не приобрел. Ну не буду, как любит сейчас говорить молодежь, грузить вас своими проблемами. Хотя, знаете что… Пожалуй, не буду и лукавить, мне нужна ваша помощь.
Здесь он сделал многозначительную паузу, став серьезным. На лицо легла тень какой-то озабоченности, и я внезапно подумал, что он гораздо старше Стивы. Потом Георг продолжил самым задушевным тоном:
— Могу я говорить с вами откровенно?.. Прекрасно! Мой друг сказал, что вы довольно умны и наблюдательны. Это хорошо. Я бы еще хотел, чтобы вы поняли, наш разговор носит конфиденциальный характер.
Я снова кивнул, пытаясь сообразить к чему он клонит и чем могу я, обычный, ничем особым не отличившийся, студент ему помочь? Все это выглядело довольно странно, особенно с учетом конфиденциальности разговора. Поэтому я невольно покосился на шефа, но тот с любопытством и некоторым удивлением сам смотрел на Георга, видимо задавая себе в уме те же вопросы. Георг внимательно, приподняв брови, посмотрел на меня, словно еще раз оценивая, достоин ли я такого доверия и вдруг замер, зацепившись за что-то взглядом. Лицо у него сначала оцепенело, а потом странно изменилось, будто он увидел нечто такое, во что не мог поверить. Он замолчал и на несколько секунд будто отключился, забыв про нас с шефом и про то, что хотел о чем-то попросить.
— Это дорогой браслет, — наконец произнес он задумчиво, выходя из транса и пристально глядя на мое запястье, где серебрился подарок Миа.
— Я знаю, — по спине почему-то пробежал холодок от неприятного предчувствия. С чего вдруг он решил прицепиться к браслету, резко сменив тему разговора. Может внезапно передумал с просьбой? Ладно, тем лучше, мне совсем не хотелось участвовать в каких-то конфиденциальных сделках с таким человеком, как Георг. Ничего хорошего там точно быть не могло. Это я нутром почуял, хоть меня и разбирало любопытство. Впрочем, свою просьбу он так и не озвучил. И только потом я догадался, в чем она вероятнее всего заключалась. Он снова спросил, не отрывая взгляд от браслета.
— Хватило стипендии, студент?
Я напрягся и пожалел, что, закатал рукава рубашки, но было тепло и, когда собирался утром, мне показалось это хорошей идеей.
— Это подарок.
Он наконец, оторвался от созерцания браслета и посмотрел
— Ты покраснел, значит, презент от девушки. Я прав?
— Это так важно для вас?
— Как знать, как знать, — он впился мне в лицо острым взглядом. — Возможно ты даже не представляешь до какой степени мне это важно.
Я промолчал, а он продолжил:
— Вот, кстати, моя племянница мне точно такой как-то показывала. Советовалась, хотела знать, понравится ее молодому человеку вещица.
— Так, Миа ваша племянница?
Не знаю, как у меня вырвались эти слова, как-то сами собой, от внезапной догадки. Он протянул:
— Да…
И осекся, посмотрел на меня изменившимся взглядом, который по мере того как он утверждался в своем подозрении, кто перед ним, становился все холоднее и холоднее, пока он не произнес медленно и тяжело:
— А ты, видимо, тот самый парень… Тот самый подонок, который…
Я молча смотрел на него, не находя слов от охватившего меня волнения. В воздухе словно сгустилось электричество, которое разрядилось уже в следующее мгновение. Он внезапно сжал в тонкую ниточку и без того узкие губы, резко двинул рукой, и влепил мне пощечину, сначала по одной щеке, потом, широко размахнувшись, по другой, с такой неожиданной быстротой и силой, что челюсти у меня тут же заломило от боли, а лицо словно обожгло огнем. Я едва устоял, закрыл на секунду глаза и сжал кулаки, чтобы самому не взорваться. Почувствовал, как из носа поползла струйка крови, в голове противно зазвенело. Лицо его побелело, а глаза, такого же зелено-голубого цвета как у Миа, под седыми редкими бровями, стали совсем светлыми, как будто ярость, которую он испытывал обесцветила их своим жаром. Он замахнулся снова, но Стива, до этого остолбенело стоявший рядом, вдруг ожил и схватил его за руку, сильно дернул, оттаскивая от меня, а потом закричал:
— Георг, прекрати! Что происходит!
Тот попытался вырваться, но шеф держал крепко.
— Да знаешь ли ты, кто это? — закричал он, придушенным от бешенства голосом. — Наконец-то мы тебя нашли, подлец! Думаешь, легко отделался? Думаешь, тебе все с рук сошло? Ты у меня, подонок, по полной заплатишь! Ты у меня сегодня же из института вылетишь! А тебе, Стива, я вот, что скажу: чтобы духа его у тебя больше не было! А ты имей в виду, что не только к институту, ни к одному приличному месту даже близко не подойдешь, я лично прослежу. В канаве сдохнешь! Пошел вон отсюда! Вон, пока я тебя своими руками не придушил! Да пусти ты меня, Стива! Не дергай! Вон отсюда, ублюдок!
Я достал из кармана платок, не очень свежий, да это и не имело значения, встряхнул, приложил к носу и пошел к выходу. У самой двери меня громко окликнул шеф:
— Эрик, постой!
Я обернулся и посмотрел на него. Он сказал с нажимом в голосе:
— Подожди меня внизу. Подожди. Ты слышишь?
Он все еще держал того за пиджак, словно, боялся, что он вырвется и снова начнет махать руками. Они оба были взъерошенные и красные, и отчего-то слегка расплывались у меня перед глазами. Я не стал ничего отвечать. Между нами, как будто встала плотная прозрачная стена, она отделила меня от них и от этого их мира, наполнив душу тоскливым холодом, от которого стало горько во рту до тошноты. Просто вышел и закрыл за собой дверь с чувством, что закрываю дверь в свою прошлую жизнь, не имея шансов на будущее. Я не сомневался, что он исполнит все свои угрозы, у него было достаточно для этого возможностей и влияния. Ему вполне по силам было закрыть мне дорогу в ту профессию, о которой я мечтал больше всего, в которой надеялся что-то сделать, кем-то стать. При желании он с легкостью мог оставить меня без работы в этой сфере, так что я мог рассчитывать только на карьеру дворника, и то в лучшем случае. А желание у него такое было. Он показал это весьма наглядно.