Месть негодяя

Мамаев Михаил

— А это что? — киваю на аппарат на тумбочке.

— Инфузомат. Электронная капельница, чтобы лекарство попадало в организм медленно и равномерно.

— То есть, если впузырить залпом, то убьет?

— Нет, конечно. А вообще не знаю — это надо Павла Владимировича спросить.

— Кто такой Павел Владимирович?

— Завтра узнаете.

«Жизнь попадает в организм через инфузомат, — думаю. — Через небесный инфузомат, по указанию небесного Павла Владимировича соединенный с каждым из нас невидимыми небесными трубочками.

Матрица, одним словом. Жизнь не только лекарство, но и наркотик, вызывающий зависимость. Подсев, уже не остановиться — будет хотеться все время увеличивать дозу. Наплевать, что это может убить…»

Медсестра подсоединяет к датчикам на теле провода от компьютера, измеряет кардиограмму, давление, температуру, пульс и еще что-то с помощью прищепки на пальце.

— Кстати, прошу прощения за мою бывшую жену, — говорю, как бы между делом. — Мы тут немного пошумели. У нас не простые отношения. Когда-то я влюблялся только в блондинок, знаете… Может, это меня и сгубило! А еще… Я пока не уверен, но мне кажется, у нас с ней общая дочь. Очень красивая девочка, кстати — вся в папу…

— Опять шутите? — улыбается медсестра, но улыбка у нее теперь напряженная.

— Почему шучу?

— К вам два раза пыталась пробиться полная дама в очках, но ее зовут Наталья, фамилия Ржевская или что-то в этом роде, ваш второй режиссер. И даже если бы она была блондинка, я бы ее не пустила — у нас реанимация все-таки, а не съемочная площадка. Больше посетителей к вам не было. Теперь постарайтесь уснуть. Буду иногда заходить менять капельницы.

«Хорошо, что не пепельницы или, например, не памперсы», — чуть не вырывается у меня, но, натыкаюсь на ее спрятанный под улыбку напряженный взгляд и молчу.

Свет над умывальником оставляет зажженным. Только набросила на белую круглую лампу полотенце, чтобы было не так ярко.

«Как на лицо покойника…» — думаю сумрачно.

Лежу, не могу уснуть. Тело горит и тяжело дышать. Дверь в коридор открыта. Слышно, как в соседней палате глухо гудят приборы, попискивают, как крысы. Доносится кашель, больше похожий на хрип, бесстрастный, механический, как будто хрипит сам аппарат. Там лежат без сознания на искусственной вентиляции легких. Медсестра проговорилась — одна женщина, сама доктор, совсем плоха. И еще парень…

Пытаюсь представить, каково это — лежать с трубкой в горле. Такая у меня по жизни привычка — все примеряю на себя. И если представляю тех, кому паршивее, чем мне, испытываю противоречивое облегчение. А еще это помогает не думать о Светке. Ничего, все образуется. Как говорит Чернов, они ходят вокруг нас кругами и всегда возвращаются. Как акулы к раненным китам…

В шесть утра берут на анализ кровь. Пробую снова заснуть. Не получается. В коридоре громко разговаривают, шуршат пакетами, звенят не то вилками и ложками, не то скальпелями и зажимами. Возят туда-сюда скрипучую каталку.

Позже медсестра проболтается, что в реанимации

от пневмонии скончался парень. Ему было двадцать девять. У него было слабое здоровье — пил, курил, не занимался спортом. И организм не одолел болезнь.

Оптимизм

В девять дают позавтракать. На завтрак коробочка творога, баночка сметаны, крутое яйцо, хлеб с маслом и чай. Есть не хочется, но аппетитным кажется сам процесс завтрака. Так иногда не охота никуда спешить, но все равно бежишь, потому что привлекает сам бег. Короче, съедаю и выпиваю все, что дали.

После завтрака обход. Как и обещали, знакомлюсь с симпатичным зав отделения Павлом Владимировичем. Жестикулирует, пружинит ногами, как будто спускается на лыжах с горы, приплясывает, вращает на бедрах невидимый обруч…

— Как самочувствие, молодой человек?

— Спасибо за комплимент! Враги не дождутся…

— И много врагов?

— А у кого их нет…

— У меня нет.

— Ну, вы же врач, знаете, кому какие пилюли подсунуть…

— Шутите? Это хорошо.

Нажимает кнопки компьютера, изучает показания. Вновь на моем пальце прищепка с датчиком. На плазменном экране появляется цифра 71.

— Что за штука? — спрашиваю оптимистично.

Тревожно молчит.

— Если она определяет, в каком возрасте я окочурюсь, то меня это не устраивает, давайте что-то думать.

— Это пульсоксиметр. Отражает степень насыщения крови кислородом. Показатель не критичный, но будем поднимать…

— Желательно, чтобы этим занялись медсестры помоложе и посимпатичнее. Хотя, как говорится, нет некрасивых женщин…

— А у нас в отделении их и нет, и среди больных, кстати, тоже… Какие еще пожелания?

— Из самых невинных пожеланий — было бы здорово, чтобы дверь в палату была закрыта. У меня от вас секретов нет, но ваши искусственные легкие работают, как самодельные водокачки…

Дверь закрыли, в палате стало тише. Но не успел задремать, как зашел еще один в белом халате.

— Экстренную помощь мы оказываем бесплатно, — говорит. — Но за отдельную палату придется заплатить. Подчеркиваю, это не за лечение, это за саму палату. Для вас же это не проблема? Сколько вы зарабатываете? Долларов триста в день у вас выходит?

Тут же получил мое согласие, но ушел, обиженно сгорбившись и сунув руки в карманы. Как будто жизнь приносит одни разочарования, и к плечам приделана невидимая полка, на которой каждый день по утрам выставляют бесчисленное число открытых пузырьков с анализами мочи, и там же — моя бутылочка…

Не успел уйти «переносчик мочи», вбегает запыхавшаяся Ржевская.

— Ты чего запыхалась? — спрашиваю. — Боялась не застать меня в живых?

— Типун тебе на язык! У вас тут карантин — меня долго не хотели пускать. Да еще с сумкой! Пришлось дать санитару на чай, чтобы провел огородами.