Месть негодяя
Шрифт:
Олег энергично выскакивает из подъезда в модном спортивном костюме, как будто на зарядку или на свидание с какой-нибудь чемпионкой. Свежевыбритая круглая голова его задиристо блестит и похожа на бильярдный шар. Запах его дорогого парфюма немного напоминает коньяк. А может это и есть коньяк, выпитый ночью, в поезде, интеллигентно влитый походной рюмочкой — почти у всех артистов они имеются — в бильярдный шарик головы.
— Здравствуй, о великий, прославленный, талантливый, лучезарный! — кричит, плюхнувшись на заднее сиденье.
— Еще раз, — просит Вадим, имея в виду плохо закрытую дверь.
— Что? — переспрашивает
— Ну, повтори все то, что ты только что обо мне сказал! — мгновенно реагирую.
Актерские вагончики дислоцированы у здания заводоуправления. До обеда у нас несколько сцен в кабинетах. Олег надевает белую рубашку, черный галстук, черный костюм-тройку и становится похож на Ленина. Сидим в вагончике, гоняем текст. Олег репетирует ярко, звонко, как будто наслаждается бодростью и талантом, или как будто мы с ним в вагончике не одни. Может, так и есть — в большинстве творческих людей живет еще кто-то, невидимый для окружающих и бесценный для нас — наш внутренний зритель, или цензор, или спаринг-партнер…
Объезжаем по городу вокруг гигантской территории завода к главной проходной. На улицах по-прежнему густой туман. Машины пробираются, как кроты, почти вслепую. Наружное освящение включено. Неоновые надписи в витринах сливаются в пестрые акварельные пятна. Желтые лампы фонарей похожи на головки одуванчиков. Если ты не за рулем, туман успокаивает. Хочется быть добрым и всех любить. Но ни то, ни другое невозможно, когда воюешь за место под солнцем, спрятавшимся в тумане. Если мир создан таким сознательно, тогда я ничего не понимаю. И значит, буду разбираться — это тоже моя тема! Скорей бы зима — зимой не бывает туманов.
После поджога завода милиция находит обгоревшие трупы. На роль трупов утверждают двоих парней из массовки. Один в кадре до поджога. Второй — после. Два разных грима. Первый труп должен быть бледным, второй обожженным. Первый грим делать три минуты, второй около часа… «Трупы» спорят, кому быть обожженным — это с их точки зрения выигрышней. В конце концов, на спичках тянут жребий.
— Я не буду после съемки разгримировывать лицо, — заметив мое удивление, объясняет парень, выигравший обожженный грим. — Только тело разгримирую, чтобы одежду не запачкать. Так и пойду домой пугать родителей…
«Смотри, не затягивай с умыванием, брат, — хочется предупредить. — Поверь профессионалу — грим имеет коварную способность прирастать! И назад, к твоему настоящему лицу, пути уже не будет…»
Руковожу тушением пожара. Написанного текста нет. Надо импровизировать. И запоминать импровизацию, чтобы в каждом новом дубле точно повторять слова и действия. Рабочие сбегаются с ведрами и лопатами. Выхватываю у них ведра, выплескиваю на огонь. Текста не много, но приходится кричать, на пределе напрягая связки. Горло горит, но азарт сцены переполняет меня. «Наша история будет такой, какой мы ее сделаем, — мысленно кричу. — Я буду играть, как будто это мое завещание!..»
В перерыве сажусь в раскладное кресло рядом с костюмерной, пью горячий чай. Костюмер пытается чистить мои черные кожаные перчатки.
— Зачем? — спрашиваю. — Они уже могут быть грязные, после канистр и обгоревших бревен…
Видимо, она пытается сказать, что лучше сейчас сразу почистить, чем потом мучиться, когда ржавчина и грязь въедятся в кожу. Но торопится, и получается абракадабра:
— Лучше
«Так и во всем, — думаю. — Надо успевать чистить, прежде чем ржавчина и грязь въедятся в кожу. Лучше сейчас уже, чем потом еще…»
Подъезжает ОМОН, всех ставит к стене. На репетиции договорились с ребятами в масках, чтобы они в полную силу не работали. В этом нет необходимости — мы профессионалы, подыграем. Но, когда звучит команда «Мотор, начали!», один из парней нечаянно бьет Олега головой о стену. Можно понять — это не какой-то специальный кино-ОМОН, парни — каждый день тренируются, готовятся к боевым операциям. С врагом нельзя в пол силы — либо ты его, либо он тебя. Движения доведены до автоматизма, срабатывают на рефлексах. Но Олегу от этого не легче. Медсестра обрабатывает рану, прикладывает лед. Ловлю себя на мысли, что существую в профессии, как этот ОМОН, не могу вполсилы — рефлексы мешают.
…Ночью сплю беспокойно. Ворочаюсь. Как будто лег спать с набитым брюхом. С брюхом, набитым живыми ежами. То и дело просыпаюсь потому, что во сне пытаюсь стонать. Знобит. Чтобы не заболеть, закрываю окно и накрываюсь вторым одеялом.
Под утро приснилась съемка сцены пожара, и как будто у меня не получаются элементарные вещи — не туда встаю, не так поворачиваюсь к камере, забываю текст… А главное, хватаюсь за ведра, которые пусты. Камера снимает, как я пытаюсь залить огонь, а в ведрах ничего.
— Ты издеваешься? — кричит режиссер. — Это не комедия, бери ведра с водой!
— Я делаю это не нарочно! Скажи рабочим, чтобы не приносили мне пустые ведра! — беззвучно кричу в ответ, как будто во мне нет слов, как в ведрах нет воды. Но все повторяется.
— Ты понимаешь, что срываешь съемку, гад? — взрывается Вознесенский, свирепо размахивает руками, пинает ногами воздух, как Джек Николсон в фильме «Иствикские ведьмы», в сцене в церкви. — Я не позволю тебе испоганить труд всей моей жизни! Я тебя уничтожу! Эй, бесы! Схватите этого мерзавца, приколотите к кресту, да покрепче, а потом разведите вокруг креста костер и сожгите предателя!
— Я не предатель! — пытаюсь кричать. — И я не против — пусть распинают, но только, пожалуйста, без гвоздей! И сжигать меня не надо — я еще не все сказал, и не все сделал, и не все долги раздал! Это труд и моей жизни тоже…
Мрачные безликие фигуры, что подсовывали мне пустые ведра, окружают дремучим кольцом, тянутся к горлу костлявыми пальцами. Отчаянно отбиваюсь, но тело ватное — не стоит большого труда схватить. И вот уже откуда ни возьмись на земле огромный деревянный крест, в ноги и в левую руку вколочены длинные ржавые гвозди, к правому запястью приставлен гвоздь и занесен молоток… Вдруг понимаю — а ведь я предвидел, что все закончится этим крестом и гвоздями! Но где все заканчивается, там все и начинается — это Самый Главный Вывод, что я сделал, прожив почти сорок лет! И мне не больно! Мне не бывает больно, когда меня пытаются распять во сне! Выкручиваюсь, как выкручивался и раньше, когда никто не поставил бы на меня ломаного гроша, вырываю из-под гвоздя правую руку, бью со всей дури в голову Понтию Пилату, взмываю над толпой вместе с крестом, превращаюсь в огромную крестоносную птицу. В руке вдруг оказывается старый десантный штык-нож, что не раз меня выручал по жизни. Пикирую, направо и налево наношу разящие смертоносные удары, весело свечусь в темноте…