Мэр моего сердца
Шрифт:
Мальчик кивнул и коротко улыбнулся, явно неосознанно, но уже очевидно копируя его манеру:
— Не волнуйся так. Я найду, чем заняться.
Глава 19
Не оглядывайся
Монастырское кладбище было самым старым в городе и не имело никакого отношения к Монастырской горе. Оно располагалось в другой части Старолесска на перекрёстке автомобильной дороги с трамвайными путями и аккурат под окнами построенной в середине восьмидесятых девятиэтажки.
Язвительные
Максим Вячеславович, как и обещал, прислал мне описание нужного места, но я и без того знала, где степановская могила.
В тени огромного старого клёна с толстым стволом Гришке поставили памятник — узкий мраморный столбик, на котором было высечено его имя и годы жизни, но не было фотографии.
Положив на траву шестнадцать хризантем, я некоторое время молча разглядывала его, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что теперь это — Гришка. Ни лица, ни смеха.
— Он был твоим другом? — оставшийся за оградой на узкой дорожке Саша спросил, дав мне достаточно времени, чтобы подумать об этом, но не проваливаться слишком глубоко.
В этот момент я от души порадовалась тому, что догадалась позвать его с собой.
— Да, в каком-то смысле был. Мы оба любили историю. Максим Вячеславович пришёл в школу, когда очень нуждался в деньгах, но он не умеет делать свою работу плохо. Он любит свою науку, и заразил этой любовью нас. Меня и Гришку.
Я развернулась, бросила на него короткий взгляд, а потом кивком указала на остальные надгробия:
— Видишь, как? Тут были похоронены Гришкины бабушка и дедушка. Потом погибла старшая сестра. Связалась с каким-то уродом, который прикончил её из ревности. Он, конечно, сел, но никому не стало легче. Гришка тогда её нашёл. Первым не выдержал отец. Потом мать. В одиннадцатом классе он уже остался один. Максим Вячеславович тогда дёргал за все возможные ниточки. Гришке оставалось восемь месяцев до совершеннолетия. Захаров добился, чтобы он переехал на это время к нему, а не в детдом.
Дыхание перехватило от воспоминаний, потому что теперь, с точки зрения взрослой женщины, а не девчонки, я видела случившееся совсем иначе.
— При всём этом он был хорошим. Весёлым. Сильным. Когда я расстраивалась или злилась… когда меня травили за отчима, показывал мне куропатку, чтобы я засмеялась. Оказывается, он так и не бросил историю. Краеведческий музей, Выставочный центр…
В горле начал сворачиваться предательский ком, и я задрала голову, чтобы смотреть на дерево, а не на каменный столбик.
— Несправедливо.
— Да. У него должна была быть хорошая жизнь.
Саша сказал это тихо, просто, без фальшивого, вымученного сочувствия.
Как будто что-то знал.
Как
— Как он погиб?
Вопрос звучал именно так: не «От чего он умер?», а «Как он погиб?».
Я слишком резко выдохнула, опуская голову:
— Разбился…
У Гришки и правда должна была быть хорошая жизнь, насыщенная, интересная. У него все для этого было: молодость, ум, талант, упорство.
Голос прервался, но уже не от нахлынувших эмоций, а потому что справа мне померещилось движение.
Участок Степановых располагался в старой части кладбища, людей здесь было мало, а утром в будний день так вообще никого.
Никаких кустов и веток, которые могли бы качнуться на ветру, тоже не наблюдалось.
Однако я совершенно точно видела…
Посмотрев направо, я так и не смогла уловить ничего конкретного, зато возникло отчётливое ощущение ввинтившегося в затылок взгляда.
Стараясь отделаться от него, я хотела ещё раз взглянуть на Гришкин обелиск и сказать Саше, что мы можем уходить, но даже не завопила, а просто онемела, зацепившись взглядом за фотографию старушки на соседней могиле.
Там, за двумя оградами, стоял не памятник, а покосившийся, едва видный за высокой травой металлический крест, на котором сохранилась выцветшая фотография. Обычная пожилая женщина в тёмном платке.
Я видела, как она повернула голову, уставилась прямо на меня.
Слева, немного впереди, тоже зашелестело, и, едва не подскочив на месте, я встретилась глазами с худым мужчиной с усами, умершим, если верить табличке, в 1973 году.
Принятый мной за ветер гул начал нарастать, становиться плотнее. Мне даже померещились в нём отдельные голоса.
Отдай…
— Вика? — Саша дотянулся через ограду, взял меня за плечо и слегка встряхнул, вынуждая смотреть себе в лицо, а не по сторонам. — Что такое?
Я не знала, что ему ответить. Не понимала, как сказать, чтобы не выставить себя сумасшедшей.
В другом ряду за его спиной между могилами прошла тёмная тень, — женщина в длинном платье с кружевными манжетами.
Нужно было…
Я зажмурилась, тут же открыла глаза, надеясь, что видение исчезнет.
Отда-а-ай…
Оставь нам!..
Саша перегнулся через ограду сильнее, приближаясь ко мне, продолжая удерживать взгляд.
— Смотрят?
Он спросил тихо, серьёзно, спокойно.
Без смеха или подчёркнутой озабоченности, с которой нередко говорят с безумцами.
Он знал.
Я закивала, из последних сил сдерживалась от того, чтобы трусливо в него вцепиться.