Мехман
Шрифт:
Наконец пришел врач.
– Вы конечно, знаете, доктор, зачем вас побеепокоили?
– спросил Мехман.
– Нет, совершенно ничего не знаю. Может быть, в деревне что-нибудь случилось? В колхозе? К сожалению, я чувствую себя так плохо, что поехать мне будет трудно. Но если надо, то я...
Человек в калошах, прижавшийся к косяку двери, чуть подмигнул. "Браво, доктор!" - подумал он.
– Такое дело, доктор...
– снова обратился Мехман к доктору.
– Пожалуйста, я вас слушаю.
–
– Я уже сказал вам, что очень нездоров... Когда я лечил Зулейху-ханум, мне было легче. Теперь не то, теперь я серьезно болем сам...
– Но это очень близко, доктор.
– Ну, тогда другой вопрос - тогда можно...
Все вышли из прокуратуры и пошли за Мамедханом. Трясущимися руками Мамедхан достал ключ, отпер дверь. Стены и пол большой комнаты были убраны дорогими коврами. Яркие радужно-пестрые краски узоров, казалось, цвели по всей комнате. Муртузов очень внимательно, глазами ценителя, словно впервые видя эту комнату, посмотрел на ковры и сглотнул слюну. "Сам шах не откажется от таких ковров", - подумал он.
– Здесь только вы один живете? Это ваша квартира?
– спросил Мехман.
– Да, наша, лучше бы стены развалились раньше, чем мы сюда въехали...
– Где повесилась ваша жена?
– Тут у нас есть кладовка. Там она повесилась, погубила меня... оставила одного...
– Мамедхан подошел к маленькой двери...
– Меня не было дома, когда она это сделала. Ой, Балыш, Балыш, ты меня погубила...
– Что вы увидели, когда вернулись домой?
– Ничего не увидел, ей-богу.
– И даже не задумались, где жена?
– У соседей, наверно, я считал. Жду, жду, жду - не приходит. Тогда я решил, может, она ушла в деревню к отцу. Или с бригадой клуба выехала в колхозы на концерты... Эта Балыш никогда не беспокоилась о муже, не раз я ел свой ужин в одиночестве...
– А наружная дверь?
– Она была открыта.
– Как же она оставила дверь открытой?
– Соседи у нас такие люди... Очень хорошие люди, честные. И потом я подумал, поторопилась, забыла. У нее же ветер был в голове... Только песни и танцы...
– Разве она говорила вам об этом?
– О чем?
– притворился непонимающим Мамедха",
– О том, что она уедет к отцу или в колхоз на концерт?
– Говорила. Да.
– И вы согласились?
Начальнику милиции не терпелось. Он встал и направился к темной кладовой.
– Загляну на минуточку, товарищ прокурор.
Мехман остановил его.
– Не торопитесь, - сказал он и снова обратился к Мамедхану: - Вы согласились, чтобы она пошла к отцу или уехала в колхоз на концерт?
– А-а, понимаю, для чего вы спрашиваете...
– Я спрашиваю, давали ли вы свое согласие?
– Я понимаю, понимаю...
Муртузов жестом остановил Мамедхана.
– Вот человек, ей-богу.
– Товарищ Муртузов, займитесь своим делом, не мешайте мне...
– сурово сказал Мехман.
Муртузов наклонил голову.
– Извиняюсь, - сказал он.
– Подчиняюсь... вашему указанию... я только.
– и видя, что прокурор не слушает его объяснений, замолчал.
Мехман снова опросил:
– Как вас зовут?
– Мамедхан. Вы же знаете.
– В голосе его звучала тревога, хотя он всячески пытался ее скрыть.
– Сколько дней прошло, как вы повесили свою жену?
Мамедхан пошатнулся, точно на голову ему свалился тяжелый камень.
– Как? Как вы оказали?
– Вы что оглохли? Я спрашиваю: сколько дней прошло с тех пор, как вы ее повесили?
Мамедхан бросил взгляд на Муртузова, ища у него помощи. Он тщетно пытался взять себя в руки, сдержать свое волнение.
– Десять дней я ждал ее, думал, она уехала к отцу или на концерт в колхоз.
– Почему же за десять дней вы не спрашивали, где она, не попытались узнать...
– Думал, сама вернется. Ждал.
– Как же она могла вернуться, если вы послали ее туда, откуда никто не возвращался?
– Она погубила себя, наложила на себя руки - при чем тут я? В чем я виноват?
– В убийстве!
– крикнул Мехман.
– Понятно? В убийстве! Вы хотели, чтобы женщина была рабой, как когда-то... Вы задушили ее, чтобы задушить новое!..
Мамедхан съежился и побледнел.
– Вешайте тогда и меня, если я виноват.
Мехман взял себя в руки и ответил спокойно, не горячась:
– Суд установит, какую меру наказания вы понесете. Не сомневаюсь только в том, что она будет тяжела...
29
Явер готовила на кухне обед. Шехла-ханум давала ей указания. А Зулейха, давно уже забывшая про свою болезнь и тяжелые переживания, прихорашивалась в комнате перед зеркалом, любовалась собой.
Человек в калошах увидел, что она одна, и смело переступил порог. Зулейха вздрогнула, повернулась.
– Ой, это вы? А я подумала...
– Да, это я, доченька моя, - прошептал человек в калошах и умолк с горестным видом, опустив голову. Он так и стоял с опущенной головой, пока Зулейха не спросила:
– Вы хотите что-нибудь сказать мне, да? Говорите же.
– Одно словечко, всего одно словечко, дочь моя...
– Так говорите, что же вы смущаетесь? Мы ведь не смотрим на вас, как на чужого...
– А разве близкому человеку все скажешь? Иногда стесняешься его больше, чем чужого. Еще подумают: дали Калошу материю, так он еще и подкладку хочет получить. Оказали старику уважение, а он сел на голову. Вот так получается, Зулейха-ханум. Человек не всегда может раскрыть свою душу даже родному ребенку...