Мехман
Шрифт:
Муртузов назвал себя и взял чемодан. Шехла-ханум неохотно выпустила из рук чемодан. Но Муртузов льстиво улыбнулся.
– Не беспокойтесь... Я донесу...
– Как состояние моей дочери? Вы не знаете?
– стала расспрашивать Шехла-ханум по пути.
– Ей лучше... Немного тосковала. Мы попросили прокурора подать вам телеграмму.
– Почему же "молния"? Притом ночью, так поздно. У меня чуть-чуть не было разрыва сердца... Ночью получить "молнию"!
– А это для того, чтобы ускорить ваш приезд. Я лично поручил нашему курьеру отправить "молнию".
Но Шехла-ханум твердила свое:
– Эти волнения отражаются на сердце. Вдруг поздней ночью услышать за дверью голос почтальона...
– Зулейха-ханум рыдала. Она кричала "мама". Так хотелось порадовать ее, бедняжку...
– Она у меня выросла очень избалованной, очень.
– Кому же побаловать ребенка, если не родной матери.
– Да, если тебя не ценят, то и на капризы твои не обратят внимания. Шехла-ханум громко вздохнула.
– Это верно, - подтвердил Муртузов, поняв Шехла-ханум с полуслова. Какое уж тут баловство? Свекровь у нее любит ворчать...
– Что можно ждать от такой простой женщины? Шаркает, небось, своими чувяками, и все...
– Уже больше месяца как она уехала в Баку...
– Вот об этом-то я хотела сказать! Мы, наивные, послали ее с детьми в район, чтобы она следила за их здоровьем. А она? Вместо того, чтобы подправить бровь, выколола, как говорится, глаз.
– Конечно, старуха немного отсталая, необразованная, - попытался заметить Муртузов. Шехла-ханум бойко подхватила:
– Если бы она не была отсталой, если бы она знала да видела жизнь, которой живут интеллигентные люди, то поставила бы мою Зулейху вместо зажженной свечи на середине стола и кружилась около нее мотыльком.
– Валлах, мы все точно так и делаем, как вы говорите, днем и ночью кружимся подле Зулейхи-ханум, как мотыльки.
– Муртузов заискивающе улыбнулся.
– Горим, пылаем, но не отходим от нее. На каждый стон Зулейхи-ханум жена моя Явер пять раз отзывается: джан, я жизнь свою в жертву принесу тебе.
– Спасибо вам за это.
Воодушевленный этой беседой и одобрением Шехлы Муртузов без труда дотащил чемодан к машине. К вечеру они прибыли в районный центр, и Муртузов отвел приезжую на квартиру прокурора. Они поднялись по лестнице. Шехла-ханум при виде дочери, лежащей в постели, зарыдала, начала ломать руки. Зулейха прижалась к матери и тоже расплакалась. "Ничего, моя девочка, при мне тебя никто не обидит", - стала успокаивать ее мать.
Вскоре обе утерли слезы и довольно весело стали болтать. Шехла-ханум выложила все бакинские новости, все сплетни про общих знакомых.
Пришел врач, измерил температуру больной.
– Ровно тридцать семь, - с удовлетворением сообщил он.
– Посмотрите, какие чудеса! Нервная система успокоилась, и температура упала
– Большое спасибо вам, доктор, - поблагодарила Шехла-ханум.
– Вы спасли моего ребенка. У Зулейхи всегда были слабые нервы.
– Да, нервы,
– Может быть, я ее избаловала. Но я, - Шехла-ханум сделала ударение на этом слове: - я для нее ничего не жалела.
– Я догадывался. Именно поэтому, чтобы успокоить нервы больной ханум, я посоветовал вызвать ее мать. Вы должны быть всегда с нею, нельзя ее оставлять...
– Да, да, скажите маме, доктор, чтобы она меня не покидала. Я буду вам так благодарна.
– Зулейха признательно улыбнулась доктору.
Тот расправил свои пышные усы.
– О, как воины стоят на страже, так мы должны оберегать нервы человека.
С этого дня в доме стало шумно и весело. Шехла-ханум болтала с дочерью. Явер Муртузова усердно ухаживала за гостьей, восхищалась ее платьями, всплескивала руками, бегала взад и вперед по лестнице, выполняя различные поручения. Зарринтач совсем забросила свой детский сад, уверяя, что ни минуты не может пробыть без Зулейхи. Зулейха после нескольких месяцев скромной жизни чувствовала себя, как в раю. Еще несколько дней провалялась она в постели и встала.
Шехла-ханум начала хозяйничать. Она попросила Явер убрать вторую комнату, которая да того была заперта. Все ей не нравилось, все было не по ней. Она дала человеку в калошах длинный список и послала его на базар за покупками. Явер ежедневно готовила разные дорогие блюда. Плов с шафраном Шехла-ханум весьма одобрила.
Муртузов каждый день справлялся о здоровье Зулейхи и иногда оставался обедать. Заходил Мамедхан спросить, не нужно ли чего-нибудь уважаемой Шехла-ханум.
Даже Кямилов обратил на нее внимание. Он удивился, заметив полную, но стройную женщину в черном крепдешиновом платье, расхаживающую с важным видом около дома. Председатель райисполкома поманил к себе Муртузова, пришедшего с очередным "докладом", и спросил:
– Слушай, лысый друг, это что за новинка? Я сегодня видел, что ты вертелся около нее. Вообще, что за веселая компания у вас там образовалась? Неужели у вас теперь с новым начальником общий счет и общая касса?
– Какой же он новый? Сколько месяцев уже работает у нас. Он уже не новый...
– А эта важная особа кто?
Муртузов наивно спросил:
– О ком это вы, товарищ Кямилов?
– Разве я по-арабски спрашиваю, что ли ты меня не понимаешь? Недогадливый какой.
– О ней говорю... вон она крутится во дворе. Уф-ф, что может быть лучше полной женщины? Это же сахарная гора, а не женщина... Эх, Муртуз, Муртуз, устраиваешь там с ними пиры, а нас не приглашаешь.
Муртузов чуть не подпрыгнул от радости.
– Значит, миритесь с нами? Значит, не имеете больше на нас зла?
– Какое там зло? Ступай забери лошадь обратно. Она твоя. Твоя вместе с седлом, с подпругой, с уздечкой.
Муртузов все еще не верил.
– А "саламатовская" история? А "основание"? А непримиримая вражда между вами и прокуратурой?
– Эх ты, чудак, какая может быть вражда там, где речь идет о родственных отношениях? Мне эта женщина нравится... Да тут не только вражда угаснет, но и пламя...