Механика сердца
Шрифт:
Пока она орудует своими хитрыми инструментами, выправляя мою стрелку, я начинаю рассказывать ей о нашей схватке. При одном воспоминании об этом побоище мое сердце колотится как сумасшедшее.
— Ох, глупый мальчишка, что же ты натворил!
— А можно вернуться назад во времени, если открутить стрелки в обратную сторону?
— Нет, нельзя; ты только повредишь себе шестеренки, и это будет очень-очень больно, но ничего не изменит. Никому не дано вернуться к совершенным поступкам, даже с часами в сердце.
Я был готов к суровому наказанию за погубленный
— «Oh When the Saints», — внезапно раздается на кухне, и в дверях появляется Артур; этот приход в столь поздний час совсем не в его привычках.
— Сюда, на холм, поднимается отряд полицейских, и вид у них крайне решительный, — запыхавшись, докладывает он.
— Я должен бежать, это за мной, из-за Джо!
Я задыхаюсь, меня обуревают самые противоречивые чувства: лучезарная надежда отыскать маленькую певицу смешивается со страхом услышать биение собственного сердца за тюремной решеткой. Но все это тонет в нахлынувшей печали: со мной больше не будет Артура, Анны, Луны, а главное, самое главное, — не будет Мадлен.
За мою жизнь мне еще случится встретить несколько грустных взглядов, однако тот, что устремила на меня Мадлен в эту минуту, выражал такую жгучую скорбь, какой мне никогда уже не увидеть.
— Артур, разыщи-ка Анну с Луной и попробуй найти свободный фиакр. Джек должен срочно покинуть город. А я останусь тут и встречу полицейских…
Артур бросается за порог, в ночную тьму, стараясь как можно быстрей спуститься своей ковыляющей походкой к подножию холма.
— Я соберу тебе кое-какие вещи, ты должен исчезнуть через десять минут, не позже.
— А что ты им скажешь?
— Что ты не вернулся из школы. А через несколько дней объявлю, что ты пропал. Пройдет какое-то время, тебя зачислят в покойники, и тогда Артур поможет мне вырыть могилку под твоим любимым деревом, рядом с Куннилингусом.
— Кого же вы положите в гроб?
— Никакого гроба не будет, просто прибьем к дереву табличку с эпитафией. Полиция проверять не станет. Вот как полезно слыть колдуньей — по крайней мере никто не посмеет копаться в моих могилах.
Мадлен укладывает мне в саквояж кое-что из одежки и несколько банок со своими слезами. Я даже не знаю, чем ей помочь. Можно было бы сказать на прощанье что-то важное или самому сложить свои вещи, но я торчу посреди кухни как гвоздь, вбитый в пол.
Мадлен прячет в карман моего редингота дубликат ключика от сердца, чтобы я мог заводить его при любых обстоятельствах. Потом запихивает в саквояж несколько свежих блинов, завернутых в коричневую вощеную бумагу, и сует книжки в карманы моих брюк.
— Я не собираюсь таскать с собой столько барахла!
Это я хорохорюсь, изображая из себя взрослого, даром что ее хлопоты трогают меня до глубины души. Вместо ответа мне достается ее фирменная
Чтобы застегнуть набитый доверху саквояж, мне приходится сесть на него.
— Не забудь: как только поселишься где-то, обратись к местному часовщику.
— Ты хочешь сказать, к доктору?
— Нет-нет, ни в коем случае! Никогда не обращайся к докторам со своими сердечными проблемами. Они в этом ничего не смыслят. Тебе придется искать именно часовщика.
Как же я хочу выразить ей свою любовь и благодарность; эти слова теснятся у меня на языке, но не желают переступать порог моих губ. Остаются только руки, и я пытаюсь передать ей свои чувства в самом крепком объятии, на какое хватает сил.
— Осторожно, не стоит обнимать меня так сильно, а то у тебя опять заболят часы! — говорит она своим нежным, но дрожащим голосом. — А теперь уходи, уходи скорей, я не хочу, чтобы они тебя тут накрыли.
Мы размыкаем объятия, Мадлен отворяет дверь. Я пока еще стою в доме, но мне уже холодно. Спускаясь знакомой дорогой с холма, я на ходу осушаю целую банку слез. Это облегчает мой багаж, но отнюдь не сердце. Уписываю следом блины, чтобы не тащить лишнюю тяжесть, и живот у меня раздувается прямо как у беременной женщины.
На дальнем склоне холма вижу поднимающихся наверх полицейских. С ними Джо и его мамаша. Меня пробирает дрожь — от страха и вместе с тем от блаженного облегчения.
У подножия Артурова холма ждет фиакр. В свете уличных фонарей он кажется глыбой мрака. Анна, Луна и Артур торопливо залезают внутрь. Кучер с усами до самых бровей натужным басом погоняет своих кляч.
Приникнув щекой к застекленному окошку, я смотрю на Эдинбург, разъеденный туманом.
Озера тянутся от холма к холму, наглядно отмеривая путь, ведущий меня в неведомые дали. Артур храпит вовсю — точь-в-точь паровоз на полном ходу, — Анна и Луна клюют носами одновременно, как сиамские близнецы. В ночной тиши явственно слышно тиканье моих ходиков. И я вдруг осознаю, что весь этот уютный, привычный мирок скоро останется здесь без меня.
На рассвете меня будит «Oh When the Saints». Никогда я еще не слышал, чтобы это пели так заунывно. Фиакр стоит.
— Все, приехали! — говорит Анна.
Луна ставит мне на колени старенькую птичью клетку.
— Это почтовый голубь, один клиент-романтик подарил мне его несколько лет назад. Он прекрасно обучен. Пиши нам, сообщай о себе. А письма сворачивай в трубочку вокруг его левой лапки, и он нам их доставит. Так мы сможем узнавать друг о друге: он разыщет тебя, где бы ты ни был, даже в Андалузии, в краю, где женщины смотрят прямо в глаза! — И добавляет, горячо меня обнимая: — Удачи тебе, peque~nito! [7]
7
Малыш (исп.).