Механика сердца
Шрифт:
— Что за дурацкое тиканье? Откуда оно у тебя?
Я не отвечаю.
Он неторопливо подходит ко мне вплотную и, согнув чуть ли не вдвое свое длинное тело, прижимает ухо к моей груди. Сердце мое трепещет, как пойманная птичка. Кажется, что время остановилось навсегда. Жесткая щетина, пробившаяся на лице парня, царапает мне кожу, как колючая проволока. Куннилингус высовывает рыльце из кармана рубашки и обнюхивает макушку Джо. Если он вздумает помочиться, нам с ним придется худо.
Вдруг Джо бесцеремонно распахивает мой пиджак, оторвав при этом пуговицу, и обнаруживает часовые стрелки, торчащие под рубашкой.
— Значит, это твое сердце так громко тарахтит?
— Да.
— Выходит, ты в нее влюблен?
Его низкий размеренный голос отдается испуганной дрожью в каждой жилке моего тела.
Разум диктует: ответь «нет», но сердце, как всегда, опережает его, подсказав правдивые слова:
— Да, наверно, влюблен.
Ученики снова испускают тихое «о-о-о»… В грозном взгляде Джо мелькает искра печали, что делает его еще ужаснее. Он оборачивается, и одного этого достаточно, чтобы на дворе воцарилось полное молчание. Даже ветер и тот послушно затих.
— Маленькая певица, как ты ее называешь, моя единственная и вечная любовь, но… ее здесь уже нет. Не говори мне про нее, никогда больше не говори! И не смей даже мечтать о ней — я сразу услышу это по тиканью часов, которые служат тебе сердцем, и тогда берегись: я разобью их о твою же голову. Ты понял меня — я разобью их, вдребезги! Так разобью, что ты никогда уже не сможешь любить!
От ярости его длинные пальцы трясутся — даже когда он сжимает их в кулак.
Еще несколько часов назад я считал свое сердце кораблем, способным переплыть целый океан ненависти. Я знал, что оно не самое выносливое на свете, но верил в силу своей любви. При одной мысли о том, что я найду маленькую певицу, меня захлестывала такая бурная радость, что казалось, никакие препятствия не смогут меня остановить. Но вот появился этот Джо и в какие-нибудь пять минут переставил стрелки моих часов на «реальность», превратив мой гордый галеон в старую дырявую посудину.
— Разобью вдребезги, и ты никогда уже не сможешь любить! — повторяет он.
Ку-ку! — отзывается мое никчемное сердчишко.
И, едва подав голос, внезапно смолкает, словно его оборвал безжалостный удар кулаком в живот.
Взбираясь на вершину холма, я спрашиваю себя, каким образом такая прелестная пташка в очках могла угодить в когти этого стервятника Джо. Меня согревает только одна мысль: может, маленькая певица ходила в школу без очков? Но где же, где она теперь?
Мои тоскливые грезы прерывает дама лет сорока. Она крепко держит Джо за руку, а может — наоборот, он ее, если учесть габариты этого стервятника. Она очень похожа на него, просто вылитый портрет, разве только лицо морщинистое да задница слоновья.
— Это ты живешь у колдуньи там, наверху? Значит, тебе известно, что она пособляет шлюхам рожать ублюдков. Да ты небось и есть такое же шлюхино отродье, у нас тут все знают, что сама старуха давным-давно бесплодна.
Стоит взрослым вмешаться во что-нибудь, как мерзости прибавляется вдвое, это уж всегда так.
Невзирая на мое упорное молчание, Джо и его мамаша продолжают осыпать меня бранью чуть ли не до самого дома. Я с трудом добираюсь до вершины холма. Проклятые часы,
Нынче вечером Мадлен тщетно убаюкивает меня своими колыбельными, они не действуют. Я решаюсь поговорить с ней о Джо, и она объясняет мне, что парень скорее всего обошелся со мной круто, желая отличиться перед остальными, а на самом деле не так уж он и плох. И наверняка тоже по уши влюблен в маленькую певицу. А любовная тоска способна превратить человека в печальное чудовище. Меня злит ее снисходительность к Джо. Она целует меня в циферблат и замедляет ритм сердца легким нажатием на шестеренки. В конце концов веки мои смыкаются, и я засыпаю — так и не улыбнувшись.
4
Проходит год, и все это время Джо ни на миг не оставляет меня в покое: стрелки моих часов притягивают его, словно магнит, возбуждая желание тыкать в них кулаками на виду у всей школы. Иногда мне безумно хочется вцепиться в его иссиня-черные лохмы и выдрать их с корнями, но я стойко, хотя и с возрастающей душевной усталостью, переношу его издевательства. Розыски маленькой певицы по-прежнему не дают результатов. Никто не отваживается отвечать на мои расспросы. В школе полновластно царит Джо.
Сегодня на перемене я вытаскиваю из рукава свитера яйцо Артура и пытаюсь вспомнить Мисс Акацию, изо всех сил сосредоточившись на ее образе. Я так поглощен своим занятием, что забываю о Джо, забываю даже о том, что нахожусь в этой проклятой школе. Я ласково поглаживаю яйцо, и вот на экране моей фантазии, под опущенными веками, возникает прекрасное видение: яичная скорлупа трескается и оттуда выходит маленькая певица, облаченная в красные перья. Я удерживаю ее двумя пальцами, боясь раздавить и в то же время опасаясь, что она вспорхнет и улетит. Волшебный пожар пламенеет у меня в руке, она поднимает глаза, но вдруг «крак!» — и я чувствую, как что-то разбивается о мою макушку.
Яичный желток стекает у меня по щекам — можно подумать, это моя греза исходит липкими желтыми слезами. Надо мной высится Джо с осколками скорлупы в руке. Все вокруг хохочут, некоторые даже аплодируют.
— В следующий раз я вот так же разобью о твою башку твое сердце со стрелками.
В классе все потешаются над кусочками скорлупы, застрявшими у меня в волосах. Во мне зреют мысли о мести. Феи моих грез улетучились. Теперь ненависть к Джо отнимает у меня почти столько же времени, сколько любовь к Мисс Акации.
Издевательства Джо продолжаются день за днем. Я стал для него игрушкой, на которой он вымещает свою злобу, а вместе с ней и свою тоску. Тщетно я лелею цветы воспоминаний о маленькой певице — им начинает не хватать солнца.
Мадлен из кожи вон лезет, стараясь меня утешить, но по-прежнему отказывается выслушивать рассказы о моих любовных горестях. У Артура почти не осталось воспоминаний в сумке, да и поет он все реже и реже.
В день моего рождения Анна и Луна ежегодно устраивают мне какой-нибудь сюрприз. Обычно он состоит в том, чтобы опрыскать Куннилингуса духами, но на сей раз Луна перестаралась с дозой. Хомячок судорожно дергается, застывает и падает бездыханным. При виде моего верного друга, неподвижно лежащего в клетке, меня пронзает острая боль. Из моей груди вырывается протяжное «ку-ку».