Механика сердца

Мальзьё Матиас

— Как вы сюда попали?

Она ужасно рассержена, но, кажется, удивление несколько смягчает ее гнев. И в том быстром движении, которым она снимает очки, чувствуется доля кокетливого интереса.

Мельес предупреждал меня: «Будь сдержан, — это певица и хорошенькая девушка, ты наверняка не первый, кому пришло в голову… Лучший способ обольстить женщину — это внушить ей, что ты совершенно не намерен ее обольщать».

— Я прислонился к вашей двери, а она была не заперта, вот я и приземлился сюда, на ваш диванчик.

— И часто с вами такое бывает —

приземляться в гримерки девушек, которым нужно переодеться?

— Нет-нет, совсем не часто!

Я чувствую, что каждое произнесенное слово будет иметь капитальное значение; они трудно, слог за слогом, сходят у меня с языка. Вот когда тяжесть мечты, которой я живу, дает о себе знать.

— И куда же вы обычно приземляетесь, под душ или прямо в постель?

— Обычно я никуда не приземляюсь.

Я пробую восстановить в памяти правила обольщения, преподанные Мельесом. «Покажи себя таким, каков ты есть, рассмеши ее или заставь плакать, но при этом делай вид, будто хочешь стать ей другом. Прояви интерес к ней самой, а не только к ее попке. У тебя должно это получиться, ведь ты и впрямь интересуешься не только ее попкой. Человек не может так долго пылать любовью к кому-то, если его волнует исключительно попка, верно?»

Да, все это верно, но теперь, когда я увидел эту попку в движении, меня тянет к ней гораздо сильнее, и это прискорбно осложняет мою игру.

— Это не у вас случайно что-то тикало на всю округу во время моего выступления? Мне кажется, я вас знаю…

— Знаете… меня?..

— Ладно, оставим это… Так что вам от меня нужно?

Я собираюсь с духом, набираю побольше воздуха в грудь и говорю:

— Мне хотелось бы кое-что подарить вам. Это не цветы и даже не шоколад…

— А что же?

Я вытаскиваю из сумки пучок очков и протягиваю ей, стараясь сдержать дрожь. Но меня все равно трясет, и букет дребезжит в моей руке.

Она смотрит на меня с гримаской недовольной куклы. Это выражение может скрывать что угодно — и улыбку и гнев, — словом, я не знаю, чем все кончится. Очки тяжеловаты, у меня вот-вот сведет пальцы, и я буду выглядеть совсем уж нелепо.

— Что это такое?

— Букет… из очков.

— Не сказала бы, что это мои любимые цветы.

На самом краю света, между ее подбородком и уголками губ, возникает еле заметная улыбка.

— Благодарю вас. А теперь позвольте мне спокойно переодеться.

Она отворяет дверь и морщится: ее слепит уличный фонарь. Я поднимаю руки, чтобы заслонить ее глаза от режущего света, и недовольные морщинки потихоньку разглаживаются. Какой чудесный, волнующий миг!

— Я не ношу очков, с моей маленькой головкой я в них похожа на муху.

— Ну и что же, мне это очень даже нравится!

Словами о мухе она разрушила мое волшебное смятение, но я тут же восстановил его ответом «мне это очень даже нравится». Короткая пауза, наступившая вслед за этим, отрадна, как дождь из белоснежных лепестков.

— А мы могли бы увидеться еще, с очками или без?..

— Да.

7

Это

совсем крошечное «да» прозвучало как коротенькое чириканье птенца, но во мне оно будит героический порыв к действию. В моей душе вспыхивает розовая радуга, сердце начинает тикать в такт позвякиванию бусин ее ожерелья, которые она перебирает тонкими пальчиками. Я чувствую себя самым счастливым человеком на свете.

— Неужели она приняла твой букет из покореженных очков? — спросил меня Мельес. — Значит, ты ей понравился! Я уверен, что ты ей понравился! Такие возвышенные подарки принимают только в случае, если к дарящему питают хотя бы симпатию! — с веселым смехом добавил он.

Пересказав моему другу во всех подробностях нашу встречу и слегка остыв от пережитого восторга, я прошу его подправить мои ходики, — ведь мне никогда еще не выпадало столько бурных переживаний. О, Мадлен, ты пришла бы в ярость… Усы Мельеса вздымаются от широкой улыбки; он начинает бережно ощупывать мои шестеренки.

— Больно где-нибудь?

— Нет… кажется, нет…

— Твои колесики слегка разогрелись, но работают вполне исправно, никаких сбоев. Ладно, теперь пошли отсюда. Начало положено, но нам первым делом нужно как следует отмыться и найти место для ночлега.

Побродив по «Экстраординариуму», мы отыскали павильон, оставшийся на ночь бесхозным, где, невзирая на убогую обстановку и терзавший нас голод, заснули как младенцы.

На рассвете я принял решение: во что бы то ни стало найти работу где-нибудь поблизости.

В «Экстраординариуме» все рабочие места заняты. Все, кроме одного — в аттракционе «Поезд призраков»: там не хватает «страшилы», чтобы пугать пассажиров во время движения. Проявив невиданную настойчивость, я добился аудиенции у хозяйки заведения — мне назначили прийти завтра вечером.

В ожидании лучших времен Мельес показывает у входа в парк несколько карточных фокусов с помощью своей старой крапленой колоды. Он пользуется большим успехом, особенно у женщин. «Красотки», как он их величает, теснятся вокруг игрального столика, восхищаясь каждым его жестом. А он им объявляет, что скоро создаст «роман в движущихся картинках», нечто вроде ожившего фотографического альбома. Да, уж кто-кто, а Мельес знает толк в обольщении «красоток».

Нынче утром я застал его за собиранием картонных коробок; потом он начал вырезать из них ракеты. Мне кажется, он все еще лелеет надежду вернуть свою невесту — уж больно часто он поговаривает о путешествии на Луну. Его «фабрика грез» снова потихоньку начинает работать.

В шесть вечера я подхожу к большому каменному павильону «Поезда призраков». Меня встречает его владелица, старая морщинистая особа, отзывающаяся на имя Бригитта Хейм.

У нее резкие, напряженные черты лица — так и чудится, будто она сжимает в зубах нож. На ногах грубые унылые сандалии, какие носят монашки, — идеальная обувка, чтобы топтать чужие мечты.