Механика сердца
Шрифт:
— Большое вам спасибо!
— Странное заведение, на любителя… Ну да все одно, желаю удачи!
По пути к «Экстраординариуму» Мельес дает мне последние наставления:
— Ты должен вести себя как игрок в покер. Никогда не выказывай ни страха, ни сомнений. Помни, что в твоей колоде есть козырная карта — твое сердце. Ты считаешь, что в нем твоя слабость, но если сумеешь представить его хрупкость в выгодном свете, это сердце-часы сделает тебя уникальным в ее глазах. И твое отличие от других будет настолько привлекательным,
— Значит, использовать свое уродство как орудие обольщения? Ты действительно так думаешь?
— Конечно! А ты уверен, что она — твоя певичка — не прельстила тебя отказом носить очки и падениями на каждом шагу?
— Нет, это не так…
— Ну, естественно, дело не только в ее близорукости, однако это «отличие от других» весьма способствует ее очарованию. Так используй же свое отличие, сейчас как раз подходящий момент.
Когда мы попадаем за ограду «Экстраординариума», часы показывают уже десять вечера. Мы прочесываем аллею за аллеей, со всех сторон гремит музыка, бесчисленные мелодии сливаются в разудалую какофонию. Из киосков несутся запахи жаровен и пыли — наверно, от этого здешних посетителей постоянно мучит жажда.
Сборные шаткие павильоны выглядят так, словно готовы рухнуть при малейшем дуновении ветра. Домик с певчими птицами напоминает мое сердце, только побольше. С первым ударом часов они выскакивают из окошечка в циферблате; конечно, гораздо легче настраивать механизм, когда внутри у него нет ничего живого.
Наши поиски заняли у нас уйму времени. И вдруг я увидел на стене афишу с анонсом вечерних представлений и фотографиями для привлечения публики.
МИСС АКАЦИЯ
ОГНЕННОЕ ФЛАМЕНКО!
В 22 часа, малая сцена напротив «Поезда призраков»
Я тотчас узнал ее лицо. Четыре года я рылся в своих романтических воспоминаниях, отыскивая этот образ, и вот наконец мой путь завершен: на смену химерам пришла реальная действительность. Мне страшно, я чувствую себя как птенчик перед первым головокружительным вылетом из гнезда. Уютного гнездышка, где так приятно мечталось, больше нет — нужно бросаться в пустоту.
Бумажные розы, нашитые на платье маленькой певицы, служат указателями прелестей ее тела. Я ощущаю кислый вкус на кончике языка, словно лизнул электрод. Я — бомба, готовая взорваться, перепуганная насмерть, но все-таки бомба.
Мы бежим на представление и усаживаемся на стулья для публики. Сценой служит обыкновенная площадка под навесом фургона. Подумать только — через несколько секунд я ее увижу!.. А сколько миллионов секунд истекло с того дня, как мне исполнилось десять лет! И сколько миллионов раз я мечтал об этой встрече! Меня захлестывает такой восторг, что трудно усидеть на месте. Однако могучая ветряная мельница у меня в груди, готовая поглотить и перемолоть все на свете, снова превращается в крошечную кукушку.
Люди, сидящие в первом ряду, оборачиваются ко мне: их раздражают мои часы, тикающие все громче и громче. Мельес отвечает им своей кошачьей улыбкой. Три девушки прыскают со смеху и что-то
Внезапно свет гаснет. Пространство заполняет гулкий звук литавр, и я вижу сквозь занавес движущуюся тень. Знакомый силуэт…
Маленькая певица выходит на сцену, звонко постукивая по доскам желтыми туфельками. И начинает свой танец на высоких каблуках. Ее тоненький соловьиный голосок звучит еще нежнее, чем в моих грезах. Мне хочется любоваться ею не спеша, спокойно, постепенно приучая свое сердце к ее присутствию.
Мисс Акация выгибается назад, приоткрыв рот, как будто ее целует невидимый призрак. Ее огромные глаза опущены, руки вскинуты над головой, ладони четко, как кастаньеты, отбивают ритм.
И вдруг во время особенно проникновенной песни моя кукушка, встрепенувшись, подает голос. Я сгораю от стыда, не знаю, куда деваться. Но смеющиеся глаза Мельеса помогают мне не поддаться панике.
Этот надлом, эта борьба, которую маленькая певица ведет с самой собой, выглядят почти шокирующими в столь убогом месте. Как будто она зажигает свой личный олимпийский огонь на пластиковом макете стадиона.
После представления зрители толпой обступают ее, чтобы перекинуться несколькими словами или взять автограф. Я должен стоять в очереди, как все, хотя мне нужен не автограф, а месяц с неба. Чтобы посидеть рядом с ней в его уютном изгибе. Мельес шепчет:
— Ее гримерка открыта, и там никого нет.
Я успеваю юркнуть туда незаметно, как вор.
Прикрыв дверь, ведущую в соседнюю каморку, я неторопливо разглядываю ее коробку с гримом, вереницу туфелек с блестками и платья на вешалке, которые пришлись бы по вкусу любой фее. Эта близость к ее женскому естеству приятно смущает меня, аромат духов опьяняет. Я жду, сидя на самом краешке диванчика.
Вдруг кто-то распахивает дверь, и в комнату вихрем врывается маленькая певица, подняв ветер своими юбками. Желтые башмачки летят в дальний угол. С головы дождем сыплются шпильки. Она садится перед зеркалом. Я замираю; покойник и тот производил бы больше шума.
Она начинает осторожно снимать грим — точь-в-точь розовая змея, выползающая из старой кожи, — потом надевает очки и тут замечает мое отражение в зеркале.
— А вам что здесь нужно? — восклицает она.
«Простите мое вторжение. Несколько лет назад я услышал, как вы поете, и с тех пор живу одной-единственной мечтой — разыскать вас. Я пол-Европы прошел в поисках. О мою голову разбивали яйца, меня чуть было не выпотрошил любитель мертвых женщин. Конечно, я не годен для великой любви — ведь я, можно сказать, уродец, и мое хлипкое сердце не способно перенести взрыв чувств, подобный землетрясению, который я испытываю, любуясь вами, но все равно, знайте, что оно бьется только для вас одной» — вот что вертится у меня на языке. Но, увы, я сижу и молчу, я нем как могила — да что там могила, как целое кладбище.