Матрёшка
Шрифт:
Катя, действительно, очень осунулась, и не просто бледная, а с оттенком синевы. Коннору тяжело видеть свою красивую женщину в таком виде, он, сам того не желая, отводит взгляд. Она, замечая это, отворачивается от него, поджав губы. Жалость – это вообще не то чувство, которое она хочет вызывать в нем.
– Ты правду сказала? – Коннор лежит на кровати, заложив руки за голову, вставать он не торопится. И смотреть на нее еще раз не торопится. – Тогда, на последней встрече.
– Хочешь сейчас отношения выяснить? – Слабо произносит она. – Извини, мне, правда, не до этого. Можешь Патрика позвать?
– А почему я не могу тебе помочь?
– Я не знаю, почему ТЫ не можешь мне помочь! Видимо, потому, что ты все решил! Позови его, быстрее.
Коннор не двигается с места. Катю мутит так! Она прикладывает все усилия,
– Милая, что случилось? Ты меня напугала.
Катя только успевает свесить голову с кровати, ее рвёт. Коннор всё-таки вынужден позвать Галину. Та отводит Катю в ванную, потом помогает лечь обратно, даёт попить, на лоб кладёт компресс, убирает в комнате, Катя просит открыть окна, ей постоянно нечем дышать, хотя в доме не жарко. Коннор смотрит на все это озадаченно, с недоумением.
– Это бывает часто? – Он пытается подобрать русские слова, так как не уверен, понимает ли Галина английский.
– Постоянно. – Отвечает та очень холодно по-английски. – Ей нужен доктор.
«Как чужой здесь. Вообще ничего не знаю про людей, которые живут в моем же доме», – с раздражением думает он. Катя опять впадает в какую-то полудрему. Он перебирает бумаги на ее прикроватном столике. Документы по разводу – кидает в корзину. Результаты анализов. Каждый столбец либо обведен красным маркером, либо помечен восклицательным знаком. Внизу жирным шрифтом набрано «Показана срочная госпитализация». А что, правда, у них в стране могут отказать в помощи беременной женщине, даже если ей предписана госпитализация? Это в клинике, где Катю все знают, где она всего несколько месяцев назад родила Лили. Интересно, как они ей в глаза смотрели. Чем им пригрозили? Лишить финансирования? Он основной спонсор всего, что есть на этом острове. Судебным разбирательством каким-нибудь? Отзывом лицензии? Да запросто найти какое-нибудь нарушение, уж для его юристов точно не составит труда к стенке припереть любого. Не зря едят свой хлеб.
Следующая бумага – письмо из школы. «С огорчением вынуждены сообщить….» От бешенства он прикусывает губу аж до крови. «Блядские адвокаты!» Решили, что это только Катина дочка, к нему не имеет отношения, отрезали ее от всех финансовых потоков. И страховку тоже, наверняка, аннулировали. А она, между прочим, болезненная. Поджелудочная плохо работает – нужно постоянно наблюдаться, лекарства принимать, диету соблюдать, но все равно гарантий нет, что резкого выброса желчи в организм не произойдет. В прошлом году отек Квинке на ровном месте. Как он тогда напугался, когда он сначала за одну минуту покрылась вся красными пятнами, а потом пухнуть начала на глазах. Хорошо, Катя не утратила, в отличие от него, способность соображать, просто подхватила ее на руки и побежала к машине, по дороге позвонила врачу, чтобы их готовы были встречать, через несколько минут они уже были в больнице, ей сразу вкололи лекарство, прям на входе, не тратя времени на путь в палату, и все прошло, как не было. Это были самые страшные минуты в его жизни. И пока он размышлял, не умереть ли ему от инфаркта, Катя уже начала показывать, как опухают губы, щеки, язык, глаза становятся навыкате. «Мы думали, ты в шарик превратишься и взлетишь». Другая бы обиделась на такие черные шуточки, но Агата в этом смысле вся в маму, никогда нет причины не посмеяться, и над собой, в том числе. Пять минут назад была при смерти, а теперь они заразительно хохочут, кривляясь, на потеху всему приемному отделению, кто смешнее изобразит задыхающегося человека.
Интересно, тоже бы не стали помощь оказывать? Стояли бы и смотрели, как она умирает? Острая боль в сердце пронзает. Боль за своего любимого ребенка. И это он ее обидел, он сам. Понимает она, что произошло? Вряд ли, ей всего шесть. А что чувствует Катя? У нее ещё одна дочка, которую он взял в заложники, она не может ее увезти
В самом низу Агатин рисунок с Катиной подписью «У нас будет малыш». Коннор резко поднимется и идет в детскую. Пытается играть с маленькой, но толком не знает, чем с ней заниматься, старается ее рассмешить, пощекотать, она разражается плачем, переходящим в истерику. Галина практически вырывает ребенка у него из рук.
Он пробует поговорить с Катей, но она сначала просто молчит, потом просит оставить ее в покое. Еще этот Патрик постоянно ошивается около нее. Чувствует себя, как хозяин. Знает, что надо делать, что подать, о чем спросить. Галина приносит Лили к маме, та первым делом радостно забирается на руки к Патрику, который с явным удовольствием возится с ней. Тискает ее, целует ручки, ножки! Да что он себе позволяет вообще? Лили улыбается ему во все свои четыре зуба и хохочет, аж заливается, от каких-то дурацких игр. Даже Катя начинает слабо улыбаться, глядя на них. Коннор, в итоге, запирается в кабинете. Звонит адвокату, с остервенением высказывает все, что он думает по вопросу лишения его семьи средств к существованию. Тот пытается объясниться – стояла задача заставить ее согласиться на развод. «Вы же сами сказали: любой ценой!» – цитирует он Коннора. «Я имел в виду дать ей все, что она попросит, а не заставить силой!» – орет тот. Срочно оплачивают школу и страховку. Сам отвозит Катю в больницу, ее сразу госпитализируют. Разговор у них совсем не клеится. Она или молчит или огрызается.
– Ты не сказал, зачем ты приехал. – Первый раз грубо спросила она, когда ее утомило, что он сидит в палате битый час, просто пялясь на нее или в пол.
– Узнать, как ты.
– Узнал? – Язвительно интересуется она.
– Извини, я не думал, что все настолько плохо, думал, мама преувеличивает, чтобы меня разжалобить.
– Тебя разжалобишь, пожалуй. – Фыркает она. – Я спать хочу.
На этом разговор закончен. И так все несколько дней, пока он остается в Дублине, но скоро приходится лететь по делам. Уяснив, теперь несомненно, что Катя с ним разговаривать не собирается, а прощать тем более, он всё-таки решается объясниться с ней до конца, чтобы она не переживала, что вновь может повториться что-то подобное.
– Тебя, вроде, обещали домой выписать. – Предварительно откашлявшись, сообщает он. Катю бесит, как все врачи сбегаются, стоит ему появиться, и начинают отчитываться перед ним, а он выслушивает их с умным видом, давая свои рекомендации, хотя он вообще никакой не врач, а они кивают на все, что он скажет. – Ты оставайся там, сколько нужно. – Добавляет он. – Персонал весь наняли обратно.
Катя поднимает на него изумленный взгляд. Он обращает внимание, что сегодня она опять аккуратно подкрашена и причесана. В таком виде, как он ее увидел по приезду, она больше показываться себя не позволяла.
– Чегоооо? – Непонимающе тянет она. – Оставайся, сколько нужно? Это что значит? Ты меня из дома, что ли, выгоняешь? Ждешь, что я съеду?
– Нет, нет, конечно, – начинает путаться он, понимая, что прозвучало неоднозначно. – Наоборот, чтобы ты не думала, что я тебя тороплю и все такое.
Катины глаза становятся еще шире. Он что, правда решил довести все до конца? Она-то все ждала, пока он начнет у нее в ногах валяться и прощения просить, и вид у него, действительно был такой, словно хочет попросить, но это, получается, просто было чувство вины? Он что, правда, решил довести все до конца? Он что, не видит, в каком она состоянии, не понимает, что особая жестокость оставить ее сейчас? Она-то уже уверена была, что он передумал. Да не может быть такого!