Мастер снов

Желязны Роджер

– Прекрасно. Тащи ее вниз. Она знает Хейделла.

– Отлично.
– Она выключила связь.

Канун Рождества.

В противоположность Новому Году:

Это скорее личное время, чем общественное; время сосредоточиться на себе и семье, а не на обществе; это время многих вещей: время получать и время терять; время хранить и время выбрасывать; время насаждать и время вырывать посаженное...

Они ели в буфете. Большинство пило горячий ренрико с корицей и гвоздикой, фруктовый коктейль и пахнущий имбирем пунш. Разговаривали об искусственных

легких, о компьютерной диагностике, о бесценных свойствах пенициллина. Питер сидел, сложив руки на коленях, слушал и наблюдал. Его костыли лежали у ног. Комната была полна музыки.

Джил тоже сидела и слушала.

Когда говорил Рендер, слушали все. Бинни улыбалась, взяв еще стаканчик. Рендер говорил как диктор и с иезуитской логикой. Ее босс человек известный. А кто знает Минтона? Только другие врачи. Творцы знамениты, а она секретарша Творца. О Творцах знает всякий. Подумаешь быть специалистом по сердцу или по костям, анестезиологом или по внутренним болезням! А ее босс был мерилом славы. Девушки вечно спрашивали ее о нем, о его магической машине...

"Электронный Свенгали", так назвал их "Тайм", и Рендеру было отведено три столбца - на два больше, чем другим (не считая Бартельметца, конечно).

Музыка сменилась легкой классической, балетом. Бинни почувствовала ностальгию, ей вновь хотелось танцевать, как она танцевала в давние времена. Время года, компания вкупе с музыкой, пуншем и декорацией заставили ее ноги медленно притоптывать, а мозг - вспоминать свет, сцену, полную цвета и движения, и себя. Она прислушалась к разговору.

– ...если вы можете передавать им и воспринимать их, значит, можете и записывать?
– спрашивал Минтон.

– Да, - ответил Рендер.

– Я вот что подумал: почему не напишут больше об этих ангельских вещах?

– Лет через пять - десять, а может и раньше - напишут. Но сейчас использование прямой записи ограничено - только для квалифицированного персонала.

– Почему?

– Видите ли...
– Рендер сделал паузу, чтобы закурить - если быть полностью откровенным, то вся эта область под контролем, пока мы не узнаем о ней побольше. Если это дело широко обнародовать, его могут использовать в коммерческих целях... и, возможно, с катастрофическими последствиями.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что мог бы взять вполне стабильную личность и построить в ее мозгу любой вид сна, какой вы могли бы назвать, и множество таких, что вы назвать не сможете - сон с градацией от насилия и секса до садизма и извращений, сон о заговоре с полным участием истории или ограниченный самим безумием; сон о немедленном выполнении любого желания. Я даже мог ввести визуальное искусство, от экспрессионизма до сюрреализма, если хотите. Сон о насилии в кубистической постановке - нравится? Прекрасно. Можете даже стать лошадью Герники. Я мог бы записать все это и проиграть вам или кому угодно множество раз.

– Вы Бог!

– Да, Бог. Я мог бы сделать Богом и вас тоже, если бы вы захотели, мог бы сделать вас Создателем и оставить вас на полные семь дней.

Я управляю чувством времени, внутренними часами и могу растянуть реальную минуту в субъективные часы.

– Рано или поздно такие вещи произойдут, не так ли?

– Да.

– И каковы будут результаты?

– Никто не знает.

– Босс, - тихо сказала Бинни, - вы могли бы снова вернуть к жизни воспоминания? Могли бы воскресить что-то из прошлого и дать ему жизнь в мозгу человека, и чтобы все это было бы реальным?

Рендер прикусил губу и как-то странно поглядел на нее.

– Да, - сказал он после долгой паузы, - но это не было бы добрым делом. Это поощряло бы жизнь в прошлом, которое теперь не существует. Это нанесло бы ущерб умственному здоровью. Это регресс, атавизм, невротический уход в прошлое.

Комната наполнилась звуками "Лебединого озера".

– И все-таки, - сказала Бинни, - я хотела бы снова стать лебедем.

Она медленно встала и сделала несколько неуклюжих па - отяжелевший, подвыпивший лебедь в красновато-коричневой одежде. Затем она покраснела и поспешно села, но засмеялась, и все засмеялись с ней.

– А куда вы хотели бы вернуться?
– спросил Минтон Хейделла.

Маленький доктор улыбнулся.
– В один летний уикэнд моего третьего года в медицинской школе, - сказал он.
– Да, я истрепал бы эту ленту за неделю. А как насчет тебя, сынок?
– спросил он Питера.

– Я слишком мал, чтобы иметь какие-то хорошие воспоминания, - ответил Пит.
– А вы, Джил?

– Не знаю... Я думаю, я хотела бы снова стать маленькой девочкой, и чтобы папа - я имею в виду моего отца - читал мне воскресными зимними вечерами.
– Она взглянула на Рендера.
– А ты, Чарли? Если бы ты не был в данный момент профессионалом, в каком времени ты хотел бы быть?

– В этом самом, - с улыбкой ответил он.
– Я счастлив как раз там, где я есть, в настоящем, которому принадлежу.

– Ты и в самом деле счастлив?

– Да, - сказал он и взял еще бокал пунша.
– Я и в самом деле счастлив.
– Он засмеялся.

Позади него послышалось тихое посапывание. Бинни задремала.

А музыка кружилась и кружилась, и Джил смотрела на Рендеров - то на отца, то на сына. Лодыжка Питера снова была в гипсе. Сейчас мальчик зевал. Она смотрела на него. Кем он будет через десять-пятнадцать лет? Вспыхнувшим гением? Мастером какой-нибудь еще неисследованной величины? Она смотрела на Питера, а он следил за отцом.

– ...но это могло быть подлинной формой искусства, - говорил Минтон, - и я не понимаю, чего ради цензура...

Она посмотрела на Рендера.

– Человек не имеет права быть безумным, - сказал Рендер, - и никто больше не имеет права на самоубийство...

Она коснулась его руки. Он вздрогнул, как бы проснувшись, и отдернул руку.

– Я устала, - сказала она.
– Ты не отвезешь меня домой?

– Чуть позже, - ответил он.
– Дай Бинни еще немножко подремать.
– И он снова повернулся к Минтону.